Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

Они распрощались друзьями, Лихоцкий по-прежнему дразнился амикусом и хлопал по плечу. Та же щекастая девка принесла на дорожку еще один кувшин вкусного кваса. Правда, листок с изображением Прасковьи остался где-то в утробе папки, хозяин не предложил полюбоваться им, а Флоренций не придумал повода о том попросить. Когда речь заходила об искусстве, он не умел лукавить и скоморошничать.

Обратно он ехал не спеша, приглядывался к лесу, прислушивался. Чудились чьи-то шаги или взгляды, вздохи. Ожидание сумерек – это всегда сродни ожиданию спектакля. Они рождаются ниоткуда – не наползают сбоку и нападают сверху, а образуются из самой сути воздушных масс, будто духи обретают плоть. Предсумеречные часы более прочих временных отрезков располагают к мечтаниям. На этот раз Флоренцию грезилась встреча скорая с Родинкой, но в ней обязательно присутствовал лишний Захар Митрофаныч, эдакий лишний Лихоцкий. Одновременно хотелось, чтобы она приехала поскорее и чтобы письмо от маэстро Джованни прибыло прежде нее. Такие разнонаправленные устремления путали его и сами путались в сумерках.

День угасал без жалоб, как старая, изрядно пожившая лисица в сухой и теплой норе. Интересно, какими мыслями провожает его об эту пору Сашенька Елизарова? Не вспоминает ли, случаем, про Флорку, не хочет ли свидеться с ним или с кем другим? И зачем она так чудесно расцвела, что мочи нет? Трудно не помышлять о ней ежечасно, ежеминутно. Но что, если по осени Семен Севериныч выдаст ее замуж? И за кого? Как тогда будет в Заусольском? Тоскливо? Безучастно? Серо? Ах, зачем он так бессовестно думает об оном!

Сыроватую после дождей дорогу не разделял с ним ни единый путник, даже не слышалось вечных бабьих голосов, что перекликивались, собирая ягоды, а все равно терялись. Кто их отогнал от этих мест? Дурная слава Лихоцкого или побасенки про белых волков? Те представлялись мистическими неуловимыми существами, что умели нагрянуть бесшумно и неотвратимо, однако никогда не бывали подстрелены, или пойманы в капкан, или обезврежены иными известными человекам способами. Ярые хищники, лютее любых известных зверей, оттого и говорилось про них как не про настоящих, а каких-то волшебных.

Но как же обитала в лесной чаще Неждана – нежная мавка с необыкновенными цветами? Или у ней договоренность с волчьим племенем? Такое представлялось в эти сказочные минуты вполне и вполне допустимым. Может, стоит все-таки отправиться на Купалу, найти ее, похороводить, сойтись поближе? Интересная она, необычная, хоть и не в совсем правильном свете. Такая может одарить цветочком, а потом вовек не оставит, будет являться каждую ночь и звать в объятия, терзать сновидениями, пока не выпьет всего, не иссушит.

Наконец придорожные кусты сделались лохматыми темными шкурами, а дальние верхушки – монашескими клобуками. Назло всем Снежить светилась во мгле лилейными формами и несла своего всадника к дому. Подумалось, что и Фирро замерцает бело-голубым, стоит лишь вытащить ее. Однако не пристало. Даже в сугубом одиночестве он не желал показывать ее спрятавшимся за стволами лешакам. Равно как и мавкам.

Окна имения Донцовой, несмотря на поздний час, оказались богато подсвечены. «Никак что приключилось?» – обожгла болезненная догадка, и Флор поскакал прямо к крыльцу, не заботясь о том, чтобы отвести Снежить к ее яслям. В прихожей его встретила Степанида – нарядная, с избытком приветливая, не для своих. Это вмиг успокоило: значит, просто запоздалые гости. Он нацепил на лицо любезность и прошествовал в столовую к голосам. Напротив Зинаиды Евграфовны, попивая чай, сидел приятный немолодой человек, годами много старше самого Флоренция, голубоглазый, с белесыми бровями и губами настолько плоскими, что казалось, будто по лицу размазано бледное повидло. Череп его сужался кверху, напоминая яйцо. Однако улыбался он светло, а смотрел приветливо. Телосложением гость был худощав, одет в дорожное платье английского фасона, недорогое, но практичное. Мягкий голос с доброй приглушенностью рассказывал о забавном путешествии.

– Познакомься, Флор, это наш родственник Михайла Афанасьич – сын моей тетушки Авдотьи Карповны, батюшкиной сестрицы.

– Очень рад знкмс. – От неожиданности Флоренций скомкал слова.

– Михайла Афанасьич жил за границей долгие годы, а теперь заскучал и приехал отыскать родню.

– Очень кстати, – невпопад буркнул ваятель, – а я слышал, что Авдотья Карповна в монастырь подалась, даже письма вроде у Евграфа Карпыча имелись от нее.

– Да, Авдотья Карповна приняла как есть непростое решение уйти из мира. Она стала инокиней, но потом покинула стены обители, чтобы сочетаться браком с батюшкой – Афанасием Никитичем Семушкиным. Позвольте вас обнять, дорогой племянничек. – И тщедушный яйцеголов раздвинул худые, непомерно длинные руки с крупными загребущими пальцами.

По всем наблюдениям, разговор между Зизи и ее кузеном завязался давно и сердечный.

– Труднехонько вести поголовный учет на матушке-Руси, ох как есть труднехонько, – жаловался Михайла, прихлебывая не чай, а кипяченое молоко, по-купечески, из блюдечка. – Не то что в малюсеньких европейских державах: выйдешь на пригорочек – и всю землицу видать, по пальцам всех пейзан пересчитать можно. Там и от податей не скроешься, оттого и процветание, и справедливость, и беспорядков меньше.

– А как же, таково и есть, – закивала Зинаида Евграфовна, – вот и Флорушка скажет, что там есть не здесь.

– У нас же просторы необъятные, затеряться на них что иголке в стоге сена сгинуть, учет ведется через семьдесят семь колен, правды как есть вовек не дознаться. – Михайла кивнул Флоренцию, не переставая вещать сладеньким убаюкивающим голосом. – Бывает, уедет человечек на ярмарку, а вернется только через три года. Где был? Плутал, не мог дорогу домой отыскать. Но это еще полбеды. Бывает, что выйдет на покосец по весне, а к жатве вовсе в другом местечке окажется, корни пустит, детишек нарожает, привьется, а потом вспомнит, что родина-то вон где, за тем бугорком, и мается, не знает, какую судьбинушку выбрать.

Из длинного и путаного повествования выходило, что Михайла Афанасьич без малого четверть века путешествовал по дальним краям да весям и только теперь озаботился поиском корней своего рода. И отыскал-таки Донцову, вот каков удалец! Дабы развеять все сомнения, были вручены и рекомендательные письма, а в них все то же – сын Афанасия Семушкина от Авдотьи, в девичестве Донцовой. С его слов получалось, будто бы отец с матерью познакомились давно, чуть ли не были сосватаны, но что-то не сложилось, и Авдотья Карповна с горя причастилась послушанию, уехала в дальнюю обитель и забыла про все мирские хлопоты. Однако через два или три года начали приходить письма от Афанасия, бог весть как узнавшего, куда надлежит их слать. Может статься, и Евграф Карпыч сгодился, вроде бы они сношались по молодости или вместе