Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы
– Я не знал! Я ни при чем! Ультразвук не убивает!
Саид сделал отстраняющий жест кистью.
– Не помогают твои процедуры. И кооператив твой никому не помогает. Неправильный он. Вредный.
– Подожди! Нет! Мы ведь столько людей вылечили! И прибыль! Столько прибыли вам дали!
– Э, прибыль-шмибель! Зачем она нужна вообще!
В правой руке Саида вдруг появился пистолет. Он поднял его и дуло оказалось вровень с головой Пита.
– Повезло тебе, – сказал Саламов. – Повезло, что здесь сейчас оказался. Мучиться не будешь. Быстро умрешь.
Он нажал курок.
Мгновенная острейшая боль хлестнула Пита в лоб, все поплыло, закружилось, стало сваливаться куда-то вбок – а потом навеки потухло.
Антон
Хоронили Пита в закрытом гробу.
Говорили, это потому, что он сильно обгорел при пожаре в особняке.
Сообщалось также вполне официально, что умер он в результате убийства и по сему поводу открыто дело, которое вкупе с поджогом расследует Петровка.
В первый момент, когда Антон узнал о гибели Пита, он испытал скорбь и жалость: все-таки, несмотря ни на что, он был его товарищем. Они вместе бетон месили в стройотряде почти двадцать лет назад, потом на кафедре заседали – а сколько водки выпили!.. Вторая мысль оказалась о колоссальной мирской несправедливости: «Господи, за что Пита?! Да так рано? Ведь ему было только тридцать четыре года!..» А потом пришло облегчение и радость: «Как же хорошо, что я с кооперативом Питовым не связался! Не то б и мне лежать сейчас в деревянном наглухо закрытом ящике!»
Похороны проходили по высшему разряду. Дубовый гроб. Отпевание в церкви в Столешниковом переулке… Кладбище только не центровое оказалось, а подмосковное Хованское – не так далеко от Немчиновки, где они когда-то вместе жили в стройотряде в палатках. Жизнь Пита описала странный зигзаг и вернулась в исходную точку.
Похоронами заправляли отец покойного и тесть: деятельные владетельные мужчины чуть за шестьдесят. Жена Лиля оказалась, как шептали в толпе, не в форме: «Как узнала, что погиб, “эспераль” из плеча выковыряла и запила!» Она стояла у гроба с очень красным лицом и, казалось, ничего не понимала в происходящем.
На отпевание в церковь Косьмы и Дамиана явилось множество незнакомых людей, небольшая церквушка всех не вмещала, и иногда из толпы слышались реплики, объяснявшие, почему самоорганизовалось подобное паломничество: «Он меня излечил! – И меня!»
На похоронах отсутствовал только Эдик – по уважительной причине отдаленности. Приехал из своего военного городка Кирилл. Конечно, явился Володя Ульянов, да и вся кафедра вместе с ним… Пришла Юля Морошкина. При виде ее сердце у Антона привычно ёкнуло, пропустило один удар. Он хотел подойти, да только узрел, что она – с мужем. Выглядел бывший пациент психлечебницы неплохо, совсем неболезненным. Они только кивнули друг другу в толпе. Глаза Юли были полны слез.
Неожиданно среди отпевающих Антон заметил Любу со свечкою в руках.
После того, как служба окончилась и все по очереди гладили гроб и возлагали цветы, он догнал Любу на паперти.
Скорбящие не спеша расходились и шли кто к автобусам ехать на кладбище, кто – по домам. Люба выглядела измученной и совсем не молодой. На все свои сорок пять лет смотрелась, а то и старше. Но все равно в сердце Антона разлилось теплое чувство, и если б было уместно, он бы прямо тут же, на паперти, жарко обнял ее и поцеловал.
Но вместо этого спросил, почти ревниво: «А ты почему вдруг здесь?»
– Я же знала его. Помнишь, как они с отцом тогда к тебе в квартиру приезжали?
– Такое забудешь!.. Ты на кладбище и на поминки поедешь?
– Не могу, мне надо домой, к Илье.
– Почему прямо так надо?
– А ты не слышал? У Ильи инсульт. Тяжелый, обширный. Вот ухаживаю за ним. Так бывает, – она усмехнулась, – когда связываешь свою жизнь с человеком, который сильно старше тебя. Поэтому не повторяй моих ошибок, Антон.
– Тебе помощь нужна?
– А что ты можешь? Ты ж не будешь с моим мужем сидеть, кормить, подмывать, переворачивать.
«Тут я должен был, наверное, сказать, что помогу деньгами – но денег у меня как раз и нет, в самом буквальном смысле. Настолько, что мечтаю на поминках на халяву пожрать да выпить».
– А как там Егорушка? – переменил он тему.
– А что с ним сделается? Растет. Хорошо хоть свекровь его на себя взяла, живет сейчас с ним на даче.
– Я тебе позвоню как-нибудь?
– Как хочешь. Но можно вопрос: зачем?
Он спрятал глаза, потому что говорить, что он по-прежнему любит ее, было не время и не место: похороны, паперть, болезнь ее мужа. Хотя это оставалось правдой: да, он любил ее. Забыл было об этом, не думал, но теперь, как увидел, все в нем снова всколыхнулось.
– Я позвоню, и мы просто поболтаем.
– Просто поболтаем, – повторила она скептически, будто он сморозил несусветную глупость. – Ладно, мне пора.
Она мимолетно погладила его по щеке и пошла по Столешникову к улице Горького, снова ставшей Тверской.
На кладбище не поехала и Юля с мужем, и большая часть кафедральных. Ульянов и Кирилл с Антоном прошли скорбный путь до конца – и вернулись в центр на поминки, который справляли ни много ни мало в «Славянском базаре», тогда еще не сгоревшем.
Антон с Кириллом сидели за поминальным столом рядом, пили водку, не чокаясь, вспоминали бонвивана и жуира покойного. Они давно не виделись: времени не было, занимались выживанием.
– Ты как, Кирюха?
– Плохо, Тоша, плохо. У меня знаешь какое денежное довольствие, по нынешним временам? Если в пересчете на доллары?
– А зачем ты пересчитываешь?
– Десять «зеленых» в месяц.
– Удивил кота сметаной! У меня на кафедре зарплата – семь. И как ты выживаешь? Частным извозом занимаешься?
– Фьють! У меня машина сгорела.
– Как сгорела?!
– Молча. Огнем. Представляешь, меня моя Маринка потащила вместе с ней к гадалке.
– Тебя? К гадалке? Офицера? Человека с высшим техническим образованием? Коммуниста?
– Бывшего коммуниста… Да, да! Маринка попросила: надо, говорит, карму поправить, венец безденежья, бляха-муха, снять. Поехали, ладно. Как из городка доберешься, только на авто, а она не водит… Теща с Машкой осталась. Прибыли. Ну, наплела нам эта потомственная шарлатанка с три короба – в том числе, говорит, надо остерегаться красного, огненного. А обратно в городок едем – чувствую я, вроде как горелой изоляцией попахивает. Да с каждой минутой все сильнее. Тормознул на обочине. Выхожу, капот открываю: а оттуда дым! И языки пламени! «Маринка, – кричу, – Атас! Тикай!» Она выбежала наружу… Я за огнетушителем в багажник, хватаю его, бросаюсь к капоту,
