Пять строк из прошлого - Анна и Сергей Литвиновы

Месяца через два после некролога, вечером, в родительской квартире на «Ждановской» (которая после путча стала называться «Выхино») раздался телефонный звонок. Подошла мама – большей частью звонили ей. Но в этот раз она позвала Антона – он сидел в своей комнате, чертил.

– Кто?

– Мне кажется, это Люба, – сделала большие глаза мама.

Антон схватил трубку, убежал в комнату. Недавно он со своих заработков купил радиотелефон с автоответчиком, и можно было не таскать по квартире аппарат с длинным шнуром, а ходить с трубкой повсюду, хотя бы и на балкон.

В этот раз голос свежеиспеченной вдовы звучал довольно мило. Возможно, она поняла, что перегнула палку, когда он звонил с соболезнованиями. «Как ты живешь, Тошик?»

– Спасибо, твоими молитвами. Все хорошо.

– Ты меня прости за наш последний разговор. Я тогда совсем не в себе была. Знаешь, хоть к тому все и шло, а к уходу из жизни близкого человека подготовиться невозможно. Я ценю твое предложение помощи, правда. Но мы сами тогда справились. Много людей помогало на похоронах – и из ВЦ, его там любили, ценили, и с моей новой работы. Жаль только, что Илью к Эвелине Станиславовне подхоронить не удалось. Непрямые родственники, не положено. Ладно, извини, что гружу тебя кладбищенскими подробностями… Скажи, ты-то как? Преподаешь?

– Да, но не только. СП мы тут с турками создали, много работы.

– А у меня как раз по поводу института к тебе вопрос. У меня тут Марья Петровна с дачи спрашивает – помнишь ее? У нее внуку в будущем году поступать. Интересуется: как там, у нас в Техноложке? Что с подготовительными курсами, с репетиторами? Физматшкола действует до сих пор? А то я, знаешь, после смерти мамы совсем от институтских дел отдалилась, и спросить некого.

– Я и сам тебе так сходу не отвечу. Давай я разузнаю и тебе позвоню. Встретимся, и я тебе все расскажу.

– Встретимся? – вычленила она главное. – Ты не женился еще?

«Можно подумать, ты заранее не навела справки. А если б женился, неужели б позвонила?»

– Бог миловал от женитьбы… Скажи, – переменил он тему, – а как Егорушка?

– Хороший мальчик растет. «Денди» я ему купила. В танчики вместе режемся.

– Как ты с ним справляешься?

– Свекровь иногда помогает. Вот, брала его на юг, в Севастополь к родственникам ездила. Он, тьфу-тьфу, послушный, с ним легко… Ладно, мне пора бежать. Жду твоего звонка.

Антон понимал, что история со внуком Марьи Петровны – скорее всего, всего лишь предлог, однако честно узнал и по поводу физматшколы (она закрылась), и о подкурсах, и даже о ценах на репетиторов. И о том, куда пригласить Любу (памятуя о ее уроках почти двадцатилетней давности), подумал.

Выбрал незатейливый, но беспроигрышный вариант: Большой театр.

Перед тем он, очень удачно, пошил в ателье у Рижского вокзала у знаменитого портного Абрама Семеновича аж три костюма, подобрал к ним галстуки в магазине «Ле Монти». Для театра выбрал неформальный, твидовый клетчатый пиджак и темно-зеленые однотонные брюки.

И в присущем ему интеллектуальном стиле к свиданию подготовился. Забежал в институтскую библиотеку и изучил литературу о той вещи, которую им предстояло смотреть: билеты достались на возобновленную постановку «Золотого века». Так что мог сыпать историями о том, какой был Шостакович футбольный болельщик: говорил, что стадион – это единственное место в стране Советов, где можно кричать не только «за», но и «против». И как «Золотой век» впервые ставили в Ленинграде в конце двадцатых именно с футбольным уклоном. И как вскорости запретили, а потом его Григорович в восемьдесят втором году восстанавливал. Могло создастся впечатление, что он балетоман – хотя в Большом он оказался во второй раз в жизни.

Нет сомнения, что Люба тоже готовилась – но в своем духе. Выглядела она очень хорошенькой. На нее обращали внимание и иностранцы, заполонившие фойе и буфеты Большого, и наши богатеи и чиновники, сделавшие уступку своим женам и подругам в виде похода на балет. Возраст и испытания последних лет почти не сказались на ней. Глаза сияли, губы светились. Фигурка оставалась стройной, шифоновое зеленое платье струилось над изящными туфлями явно не с рынка, а из фирменного магазина. Возможно, даже «Гуччи».

– Мы с тобой оказались в тон, – проговорил он. – Как будто одевались в театр вместе, у одного шифоньера.

Люба пропустила мимо ушей недвусмысленный намек, и он переменил тему. Женщины обожают, когда говорят об их детях.

– А с кем в данный момент Егорка? – почти сразу вопросил Антон.

– Мальчику двенадцать лет, почти тинейджер. Прекраснейшим образом остался дома, дождаться не мог, когда я уйду. Играет там небось в свое «Денди».

В буфете Антон заказал бутылку шампанского и усердно принялся Любу подпаивать. Снова, как всегда, ему стало с ней легко и просто. И хотелось общаться бесконечно. И даже балет понравился – незнакомый и непривычный ему жанр, да под современную (почти) музыку.

Он проводил Любу на все ту же «Войковскую». Вспомнились времена, когда была жива Эвелина Станиславовна, как выходила она, в своем халате с драконами, встречала их в просторной прихожей… В этот раз Антон доставил Любу до входной двери в квартиру. Здесь, как и всюду по Москве, поставили стальные двери, завели домофоны.

– Ступай, – велела она, – не надо пугать Егора. – Он потянулся ее поцеловать, но она отстранилась. – Погоди, не сейчас.

Следующим вечером она ему позвонила. Поблагодарила за приглашение, за спектакль. Сказала: «У меня еще к тебе просьбочка есть. Я хочу архив Эвелины Станиславовны наконец-то с дачи в город перевезти – она там его хранила. У тебя ведь машина есть – а то я безлошадная. Только ты не в одиночку, ладно? Друга какого-нибудь пригласи – помнишь, как тогда вы нам с Кириллом помогали?»

В ближайшие выходные Тоша высвистал своего дружбана из военного городка, и они отправились на его новой «шкоде» в Михайловку.

Там и с Егором снова повидались – впервые после похорон Эвелины Станиславовны. Тогда он был малыш пятилетний, теперь подросток, почти тинейджер. Но не ершистый, а не по годам мудрый и остроумный.

Помогли маме Любе не только с бабушкиным архивом. Гребли с Кириллом (и Егором) опавшие листья, лазили в колодец выключали летнюю воду, белили до пояса старые фруктовые деревья. Как и те деревья, дача совсем обветшала. Облупилась краска с фасада, с забора и ступенек. Сгнило и провалилось крыльцо. В доме полы и ступени лестницы оказались истерты. Совсем выгорел парадный портрет академика Венцлавского. Его дополнили