Флоренций и прокаженный огонь - Йана Бориз

– Ах, ведь это же двойная работа! Вы без того уж столько моделей изваяли!

– Так им несть числа! Чем более моделей, тем надежней. Двойная работа будет, коли в дереве вырезать несоответствующее и потом дважды и трижды брать новое бревно, и все с самого начала. Поэтому надо проверить и утвердить на скудели, а в дерево уже просто перенести готовое. Но, чур, после не изменять.

– Да-да. Я все поняла. Это все безумно интересно и… познавательно. Однако в чем ваш вопрос?

– Вопрос таков: как вы смотрите, если вырезать не по грудь, а по пояс?

– Когда вам кажется, что так будет лучше, то я не имею ничего против. – Она до сих пор выглядела озадаченной.

Ему предстояло тщательно соотнести размеры и пометить их заточенными колышками. Тот же длинный нож обстругал пять или шесть жердочек, живописно срезая с них золотистые спирали, потом убрался на подоконник. Судя по сноровкости, инструмент попался ладный и отменно заточенный. Ваятель же принялся мостить полученные колышки внутрь крокозяблы, делая их предплечьями, шеей, темечком и всей мелкой необходимостью человеческого скелета. Леокадия Севастьянна перебирала пальцами правой, вытянутой вбок, руки. Он запретил ей шумно размахивать, поэтому в арсенале осталась только украшенная браслетом кисть. Заказчица быстро соскучилась и вошла в свою обычную болтливую ипостась:

– Государевы мужи полагают, что благоденствие проистекает от богатства казны, законов, пространности земель. А я скажу – нет! Счастье общества складывается из счастья каждой семьи. Много довольных семей – процветающее село, уезд, город, губерния, держава.

– Весьма обнадеживающе звучит, – похвалил Флоренций.

– Вы хотите мне напомнить о миссии служения отчизне? – Леокадия Севастьянна прочитала его мысли. – А я вам отвечу вот как: счастливый человек не творит зла, не манкирует обязанностями, не ворует, не мздоимствует. Он бережет свой покой и спасает свою душу. Иначе говоря, он счастлив и боится тому счастью навредить. Это именуется добронравием.

Листратов кивнул и продолжал сопоставлять длины шеи и лица. Требовались точные, бесспорные размеры, потому что дерево неоднородно, из него предстоит извлечь кусок без сучков, и каждый дюйм может статься решающим.

– Тут еще надобно понимать, что женитьбы крестьян полностью во власти хозяев. Это означает, каждый барин или барыня должны усвоить азы моей науки. Им более всех прочих выгода от счастливых семей по своим деревенькам. Я мечтаю, чтобы на любой завалинке улыбались благостные лица, в печах пеклись утки, настаивались мясные щи, веселые детишки сидели кружком подле наставников. Это все в руцех не Господа нашего, не Спасителя, не императора всероссийского, не министров – это по малым силам всякому умному управителю. – Оставшись без права жестикулировать, Аргамакова раздувала ноздри, как орлица крылья. – Многажды искали мы добычи в чужих землях, а она тут, под боком, надо только взяться с пониманием и без тщеславия. Ведь что такое движет нашими вельможами? Тщеславие, не иначе. Война – это шумно и денежно, завоевания – это почетно, реформы – это опять же громко, многообещающе. А семья – что-то мелкое, незаметное, давно привычное. Вот на нее и махнули рукой… Да-да, не принимают в расчет. Семья для высоколобых сановников – докука женская, неважная, уж точно не государственная. Между тем дом наш сложен из кирпичиков, и стена вкруг крепости, и сама крепость, и даже царский дворец. И главное – главное-то, Флоренций Аникеич, – вся моя семейная наука совсем ничего не стоит ни против войны, ни против реформ. Даром она дается, понимаете? Вот ведь выгода державе! Просто сделайте людей счастливыми, души их раскрепостите, а вольных выписывать надобности вовсе нет. Никуда они не уйдут! Кто же уйдет оттуда, где ему хорошо?

– Вы поистине удивительная женщина, любезная Леокадия Севастьянна, и мыслите невообразимыми понятиями. Я должен преклонить колена или… или расплакаться.

– Оставьте, умоляю вас! – Она развеселилась и сразу превратилась из грозной орлицы в добродушную горлицу. – Я проповедую свою правду не для колен либо слез, а единственно ради пользы… Возьмем, к примеру, хоть вас. Разве не успешнее, не лучше вы станете ваять, обзаведясь сердечной гармонией, сиречь достойной, понимающей чаяния спутницей.

– Вот как?!

– Безо всяких сомнений! Вы сами не заметите, как изваяния ваших рук станут мудрее, совершеннее, обретут свой голос, а вскоре и свою славу. Ведь поборнику искусств более, нежели кому иному, требуется верное и нежное плечо. Поборники искусств страшно одиноки. Так легко и сгореть. Или спиться. Вам нужна спутница, чтобы мягко оберегала от чрезмерного тщеславия, утешала в огорчениях, понимала смутные надежды ваши, когда вы еще сами их не понимаете. Согласитесь, Флоренций Аникеич, жди вас в горнице некая милая и признательная особа, с кем можно посоветоваться, кому можно понюнить, пожалиться на вредную скудель, будь у вас такой человек, вы б пели каждый день по пути в мастерскую и обратно.

– Как же удивительно прекрасно умеете вы слагать мысли, любезная Леокадия Севастьянна. Уверен, что вами уже присмотрена оная особа. – Ваятель отвернулся, без интереса начал искать что-то в большом выдвижном ящике. Этот маневр предпринимался с целью утаить проступившую на лице иронию. Предыдущая ария его не на шутку впечатлила, в эту же затесались фальшивые нотки.

– А как же. Я же наученная сваха! – Аргамакова засмеялась. – У меня на примете чудесная, просто обворожительная барышня из достойного семейства, настоящий кладезь совершенств. Она еще не готова, да и вы не созрели. Однако после нескольких штудий в моей брачной семинарии, как я ее в шутку называю, все у вас сладится лучше некуда.

– Брачная семинария? – Флоренций округлил рот. Теперь разрешалось и улыбнуться этому смешному определению.

– Или уроки счастливого супружества, если вам будет угодно. Я приглашаю молодых людей и их избранниц по отдельности. Мы проводим чудесные часы в дискуссиях о высоких материях. Я готовлю не мужей и жен, а соратников, друзей, самых близких и преданных друг другу, кого можно безоглядно любить от венца и до гроба. И увы, должна с прискорбием заметить, что большая часть моих учеников – люди немолодые, наделавшие ошибок и жаждущие их поправить.

– И что же? Вы беретесь за оное?

– Всенепременно. Душа всегда алчет измениться и улучшиться. Можно и даже нужно безостановочно трудиться над ней. Взрослые мужья забывают, как прельстительны были их супруги в юности, а жены забывают, как обещали кротость и заботу. Надо им напоминать. Но это работа сродни ворочанью тяжеленных камней. Зрелые сердца косны, а юные податливы. Оттого и внушаю всем озаботиться выбором, предваряя, пока еще не пробили венчальные колокола.

Постулаты звучали броско и бесспорно,