Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ) - Тэйлор Эндрю

– Тогда кто же учинил этот разгром?

– Наверное, друг господина Олдерли, сэр. Епископ.

– С чего ты взял?

Хэл как будто засмущался.

– А кто же еще?

Мальчик явно хотел сказать что-то другое, но раздумал, а значит, нужно проявить настойчивость. Я решил зайти с другой стороны.

– Как ты сюда попал?

– Дверь была открыта, сэр.

– И зачем же ты сюда пришел? – Я кивнул на шпагу и шляпу. – Дурака повалять?

Щеки мальчика покраснели, и я понял, что обидел его.

– Господин Олдерли должен мне шесть пенсов. Вот я и подумал – вдруг он деньги где-нибудь здесь оставил, чтобы я их забрал? Я ничего плохого не хотел, только посмотреть, и все…

– Хватит тараторить, – перебил я. – За что он должен тебе денег?

– Господин Олдерли велел мне отнести письмо Епископу и обещал, что заплатит шесть пенсов, когда в следующий раз меня увидит. Но с тех пор он тут не появлялся.

Я помедлил, размышляя над словами мальчика. Хэл воспользовался паузой, чтобы вылезти из сапог. Ноги у него были босые и очень грязные.

– Когда господин Олдерли отправил тебя с письмом к Епископу?

– Когда я его в последний раз видел, господин. В субботу днем.

– Какой адрес тебе дал господин Олдерли?

– «Золотой шар», сэр. На Лиденхолл-стрит.

Названия я раньше не слышал, но похоже, что это таверна.

– Каков он из себя, этот Епископ? – спросил я, позвякивая мелочью в кармане.

– Высокий. Выше вас, сэр. Видите притолоку над дверью? Епископ бы, наверное, ее головой задевал. А еще он тощий – кожа да кости. Одет в коричневый камзол.

– В длинный?

Хэл кивнул.

Чем дальше, тем хуже и хуже. Мужчина, руководящий толпой недовольных у Кларендон-хауса, как раз высокий и худой. Одет он был в коричневый камзол, а на поясе у него висела шпага.

Я попытался восстановить последовательность событий, происходивших в доме на Фэрроу-лейн до того, как Олдерли покинул его, чтобы больше не вернуться. В пятницу вечером Эдвард явился в стельку пьяный вместе с Епископом. Госпожа Беарвуд слышала, как Олдерли кричал что-то про Уотфорд и Иерусалим. В субботу около полудня он отправил Хэла в «Золотую чашу» с письмом к Епископу. Затем, по словам госпожи Беарвуд, он ушел часов в восемь вечера, и с тех пор она его больше не видела.

– Олдерли и Епископ говорили что-нибудь про Иерусалим или про Уотфорд?

– Только в пятницу вечером, когда господин Олдерли высунулся из окна. – Мальчик помедлил. – Правда, он не про Уотфорд кричал.

– Я повторяю слова твоей матери.

– Она не расслышала. – Тут голос Хэла зазвучал увереннее, чем раньше. – Мама туговата на ухо – бывает, не все разберет, а если разберет, то неправильно. Она ведь тогда на кухне была, а я-то во дворе. Я ближе стоял. Я даже видел, как господин Олдерли из окна высунулся.

– Правда? – спросил я, стараясь не выдавать любопытства.

– Так свесился, что я уж боялся, упадет. А Епископу он кричал, что с утра обязательно запишет все про Иерусалим. Говорил: черным по белому, с подписью и печатью.

– А Уотфорд?

– Я расслышал: Уоллингфорд.

Выводы напрашивались сами собой. Я уставился на мальчика во все глаза.

– Уоллингфорд? Ты уверен? Ничего не путаешь?

Хэл кивнул:

– Честное слово. Именно так он и сказал. Кричал, что все запишет и вышлет в Уоллингфорд, а Епископ ответил: нет, отправишь в «Шар» до обеда.

– А дальше? Господин Олдерли еще что-нибудь говорил?

– Нет, ничего.

Я без предупреждения накинулся на Хэла и схватил мальчишку за локти.

– Ты ведь и после этого видел Епископа, верно? – Я тряхнул паренька, точно собака крысу. – Ты видел этого человека, когда он пришел сюда и рылся в вещах Олдерли.

Мальчик побелел как полотно и открыл рот, чтобы закричать, но я зажал его рукой.

– Тихо. Скажи мне правду, и никто тебя не тронет.

Хэл захныкал, и я отпустил его. «До чего же я докатился? – пронеслось у меня в голове. – Добываю средства к существованию, запугивая малых детей!»

– Епископ приходил в понедельник вечером, сэр. Дома больше никого не было, все ушли в пивную.

– Он с тобой говорил?

Хэл покачал головой. Глаза у него стали как блюдца.

– Но он заметил меня в окне и сделал вот так.

Мальчик поднес к губам указательный палец, а затем, не сводя с меня глаз, провел пальцем по шее.

«Держи язык за зубами, а не то перережу горло».

Как ни странно, меня вдруг пробрал мороз – не от самого жеста, а от выражения ужаса на лице ребенка. Отыскав шесть пенсов, я опустил монету ему на ладонь.

– Узнаю, что ты соврал, – тебя выпорют так, как ни разу в жизни не пороли.

Хэл сжал монету в кулаке.

– Я не вру, господин. Все правда. Клянусь.

Я велел ему уходить.

Значит, не Уотфорд, а Уоллингфорд. И снова человек в коричневом камзоле. Если мальчишка и впрямь не соврал, это все меняет, причем в худшую сторону.

Хэл сбежал вниз по лестнице, распахнул дверь, ведущую в коридор, и шумно ее захлопнул.

Уоллингфорд-хаус. Парадная лондонская резиденция лорда Бекингема, расположенная возле Чаринг-Кросс и Королевской конюшни. Бекингем – враг Кларендона, по его приказу у ворот на Пикадилли целыми днями кричит толпа, к тому же он один из руководителей движения, цель которого – заставить лорда Кларендона держать ответ перед парламентом. Вдобавок я только что узнал, что человек Бекингема был знаком с Олдерли и, может статься, даже приложил руку к его гибели. И всех этих людей объединяет Епископ.

Оставшись один, я медленно переходил из одной комнаты в другую. В забитых вещами комнатах и раньше царил беспорядок, но теперь все здесь было перевернуто вверх дном – ящики выдвинуты, шкафы опустели, имущество Олдерли раскидано по полу.

Хозяин почти не оставил в квартире бумаг – а те, которые были, вероятно, забрал Епископ. Особенно меня интересовал брачный договор Олдерли. Видимо, новообретенное благосостояние подтолкнуло его к мыслям о женитьбе. Может, он покорил сердце богатой наследницы? Быть не может, чтобы невестой оказалась леди Квинси. Сама мысль об этом вызывала у меня отвращение. Однако Книга общих молитв запрещает мужчине жениться на супруге отца. Это меня обнадеживало. К тому же леди Квинси – женщина недюжинного ума, такая зря разбрасываться не станет, хотя, если сделка будет выгодной, она, пожалуй, согласится продать себя. Но только не Эдварду Олдерли, какую бы цену тот ни предложил.

Чем дольше я осматривал квартиру, тем сильнее меня тревожил царивший здесь хаос. Либо Епископ очень спешил, либо поленился убрать следы своего визита. Есть и другое объяснение: таким образом он хотел предупредить меня, а также любого другого посланника Кларендона или его величества, что он неуязвим и поэтому ему вовсе незачем скрывать, что он сюда приходил.

С крюка на двери, ведущей в кабинет, свисала большая кожаная сумка. Она была пуста. Тут мне пришло в голову, что Кэт, по всей вероятности, является наследницей своего кузена – во всяком случае, с точки зрения морали, а если Олдерли не оставил завещания, то и по закону.

Где бы ни была Кэт и какая бы опасность ей ни грозила, рано или поздно ей понадобятся деньги. Я побросал в сумку мелкие легкие предметы, которые можно продать: набор французских серебряных вилок с тремя зубцами, банку мускатного ореха, два ажурных кружевных воротника, настольные часы, новые карманные часы в золотом корпусе, стрелки которых остановились на пяти минутах пятого. Чиффинч не одобрил бы моих действий, однако ему о них знать необязательно.

Еще я положил в сумку миниатюрный портрет женщины, одетой по моде прежних лет, но как две капли воды похожей на Кэтрин Ловетт. Может быть, Кэт будет рада напоминанию и о месте, изображенном на картине, и об этой женщине. Да, глаза разрезаны, но умелый художник наверняка сумеет исправить этот изъян.

В спальне я встал на колени и заглянул под украшенную резьбой и завешенную богатым пологом кровать, но там я обнаружил лишь паутину да ночной горшок. Я хотел его отодвинуть, но оказалось, что горшок переполнен. Я торопливо отдернул руку, чтобы избежать хлынувшего потока мочи.