Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— А с чьей женой? Свою я с ним в Крым не пущу, — под новый взрыв хохота вставил Шестижен.

Сказав «а», Пашка сказал и «б», приказав Жаннет и Аполлонычу серьёзно взяться за репетиторство убеждённого двоечника Васи Генералова. Тот попробовал было артачиться, но Пашка рассудил просто: или поступишь летом в институт, или пойдёшь из Сафари вон. Одновременно пристальный взгляд нашего гауляйтера был обращён в сторону симеонской школы. И как только там освободилось место физрука, Воронец тут же указал мне занять его, дабы сподручней бороться за души потенциальных сафарийцев.

Персональная ученица к весне появилась и у самого Пашки. Ею стала Зоя Никонова, дочь местной фельдшерицы. Два года поступала в Московский архитектурный — и всё безуспешно. А тут вдруг рядом объявился сам его выпускник — как не воспользоваться случаем. Была Зоя вся в трогательных ямочках и конопушках и никак не тянула на роковую хищницу, тем не менее ей пришло в голову то, что до этого не приходило в голову ни Жаннет, ни зграе, — попросить Пашку показать ей свои учебные проекты, которые он как бы случайно прихватил с собой из Минска.

Со слов Жанны мы знали, что Пашка очень не любит, когда кто-то заглядывает в его чертежи и эскизы, и это было так в его духе, что никто не удосужился поставить сию аксиому под сомнение. Конопатая же пампушка взяла и просто попросила их показать, познакомить её с его зодческим творчеством. Пашка показал, она посмотрела, пришла в бурное восхищение, заявив, что ей такого никогда не придумать, — и всё, больше ничего другого не потребовалось, чтобы Пашкино сердце чуть дрогнуло и прогнулось.

Жаннет на женские подначки по поводу слишком зачарованных глаз Зои только отшучивалась, уверенная, что элементарное самолюбие никогда не позволит её мужу увлекаться малограмотными девицами. Тут она была совершенно права, на всякую малограмотность у Воронца действительно была аллергия. Забыла лишь о том, что малограмотность у девятнадцатилетних девиц может очень быстро проходить. Ну а пока всё выглядело вполне невинно: юное создание приходило и задавало интересующие его вопросы, а сафарийский вождь терпеливо на них отвечал и давал дельные советы. Через три месяца Зоя улетела в Москву, где, наконец, поступила в свой архитектурный, и инцидент на время оказался исчерпанным.

Всё это, впрочем, не помешало Пашке именно в первую зимовку утвердить идею пещерного патриархата. Всем женским взбрыкиваниям было раз и навсегда противопоставлено правило, гласившее: «Не моги трогать собственного мужа!»

— Он пашет на трёх работах и достоин не кухонных скандалов, а тёплого женского сочувствия. Не будешь этого понимать — мы будем его регулярно отправлять в командировки в одно и то же место, пока он не найдёт такого сочувствия там, — объяснил он как-то чересчур сильно насевшей на барчука Натали.

— Я тогда найду мужское сочувствие здесь, — задорно отвечала та.

— А не найдёшь.

— Это ещё почему?

— Потому что все сафарийские мужики этого не допустят.

Нашлась, правда, одна женщина, которая думала совсем иначе. Тишайшая подруга Адольфа Света Свириденко, на всё вроде бы понятливо кивая головой, не сошлась с Сафари в одном пункте — пьяных гульбищах. Два раза в месяц ей обязательно нужен был обильный стол, тёплая компания, радостные вопли и матерные частушки за полночь. Вначале она как-то держалась, но после переезда на постой к Шестиженам спустила себя с поводка. Сошлась с товарками с рыбозавода и стала пропадать у них больше, чем дома. Чего только Адольф не делал, чтобы приструнить её: и отчитывал, и колотил, и из дома не выпускал — а ничего поделать не мог. Света преспокойно дождалась официального заключения с Адольфом брака, подгадала момент, когда молодой муж смотается по делам в Находку, собрала сумку и укатила с острова с каким-то случайным собутыльником в неизвестном направлении, «забыв» у нас свою дочку. Адольф был скорее озадачен её бегством, чем взбешён, и на все волнения падчерицы отвечал: «Мама в командировке, скоро вернётся». Ведала бы Света, как её кукушиный подвиг отразится в дальнейшем на семейных отношениях всего Сафари, наверняка бы сто раз прежде подумала.

Никто, впрочем, особенно о беглянке не горевал. Даже Пашка не желал замечать, что нанесён весомый щелчок по его принципу семейственности. Когда Заремба не без ехидства прямо указал ему на это, ответил:

— А кто сказал, что бегство жены повод к расторжению брака?

Присутствовавший Адольф только рассмеялся:

— Я не говорил.

Зато этот случай подвиг зграйскую квадригу принять тайное кураторство над вторым эшелоном сафарийцев. Зарембы достались Воронцу, Шестижены — Севрюгину, Адольф — мне, детдомовец и якутский дед — Аполлонычу. То есть вовсе не командовать ими, а внимательно наблюдать за их пребыванием в общине и заботиться о максимальном использовании на общее благо.

— Это что же, стукачеством будем заниматься? — попробовал возражать Пашке Аполлоныч.

— Разве ты у нас не по-европейски развитый человек? — вкрадчиво поинтересовался у него сафарийский кормчий.

— Именно по-европейски, — ершисто отвечал Чухнов.

— Один умный человек сказал, что Россия превратится в Европу только тогда, когда каждый сосед начнёт доносить в милицию на любую неправильную парковку машины. Или он был неправ?

— Как ты умеешь всё белое превращать в чёрное, — недовольно посетовал барчук.

Наша первая зимовка завершилась целым месяцем сплошных родов: телята, поросята, козлята появлялись через день, причём ни одна животина не пропала. Но зграя и иже с ними этого достижения почти не замечала — все ждали прибавления в воронцовской фамилии. Одно дело декларировать прелести здоровой деревенской жизни вообще, а другое — отказаться от услуг городского родильного дома. Пашка в последние дни места себе не находил от беспокойства. Наверно знал бы, что будут близнецы, вообще инфаркт получил бы. Но симеонская фельдшерица оказалась на высоте, и два ворончонка появились на белый свет в домашних условиях в лучшем виде. Получился этакий маленький зграйский национальный праздник, никак не меньше. Да и все другие сафарийцы две недели ходили именинниками.

Про Пашку я уже и не говорю. То, что лёгкие роды, что родились именно мальчики и именно здесь, на Симеоне, что детей у него теперь как раз четверо — Пашкино сакральное число, — привело нашего фельдмаршала в такое остолбенение, что он даже улыбаться не мог, только смотрел на всех остановившимися квадратными глазами и на любые слова утвердительно кивал головой.

Божественный знак одобрения всем своим действиям — иначе это событие он для себя уже и не рассматривал.

Из воронцовского