Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— Ах у тебя рученьки устали! А с женой у тебя ничего не устаёт? Не носись ты со своим телом как с писаной торбой, оно тебя должно слушаться, а не ты его. На галерах поблажек на здоровье не бывает: либо ты выживаешь, либо не выживаешь. Ну, а с такой постной физиономией ты у нас точно не выживешь.

Но подобные реплики доставались только самым зелёным салагам, подёнщики-деды — те, кто проработал у нас больше тысячи трудочасов, пользовались определёнными льготами: могли сочетать полдня каторжных бетонных работ с более лёгким сбиванием опалубных щитов. Дачники, как и положено неофитам, по выходным рвались пахать весь световой день. Однако Воронец вдруг, к тайному ликованию Аполлоныча, объявил нормой только 10‑часовый рабочий день.

— Ещё два часа тратьте, пожалуйста, на обихаживание своих десяти соток, — сказал он дачникам.

— Да чего там тратить, картошка сама вырастет, — легкомысленно заявил кто-то из лазурчан.

— Неухоженный участок — то же самое, что мусор на тротуаре. Боюсь, когда у нас всё будет красиво, нам трудно будет примириться с этим. Если для кого-то их участок может быть помойкой на два выходных дня, то для нас он и место, и способ жизни.

— Ну и что, заберёшь участок назад? — с вызовом и тревогой вопрошал лазурчанин. — Не имеешь права, даже по своему хитрому дачному уставу.

— Вы так думаете? — Пашка иной раз умел отвечать с такой высокомерной учтивостью, что даже самым простым работягам становилось не по себе.

Кстати, сами мы на полевых работах не слишком усердствовали. Плодовые деревья и кусты были посажены ещё осенью, поэтому сейчас мы просто за один день вспахали, за другой посадили по монокультуре — и всё, предоставив кукурузе, пшенице, ржи и овсу самостоятельно бороться за своё существование.

Кроме укороченного рабочего дня, каждый из зграйщиков получил негласное право самостоятельно рассчитывать ритм и количество своей работы. Когда чувствовал её перебор, всегда мог попроситься в какую-нибудь однодневную командировку на материк, в которых у нас была всегдашняя необходимость.

Вадим, помимо бухгалтерских расчётов и шефства над строительством летних домиков, параллельно практиковался в своей врачебной профессии, благо всевозможные порезы и ушибы совершались у нас едва ли не через день. Аполлоныч приспособился сочетать своё дублирование фильмов со зверофермой и с завозом в Сафари всякой живности, будь то породистый жеребец, бронзовые индюки или сирота-медвежонок из ближайшего лесничества. На меня Пашка повесил курирование расстворно-бетонным узлом и кирпичным мини-заводиком, сафарийский спорт и взяткодательство районным чиновникам, мол, отвечаешь за тайную полицию — тебе в руки и тайные дела.

В начальство выбились и остальные зимовщики, уже практически не участвуя в бетонных работах. Шестижен получил в своё распоряжение трёх помощников и царил в слесарке. Адольф выпросил у Вадима две лошади с сёдлами и на пару с подчинённым ему двухметровым бичом, в прошлом морским пехотинцем, с большим рвением следили за сафарийским порядком. Их два арбалета трудились без передышки, и оленина под видом говядины на сафарийском столе не переводилась. Васе Генералову рискнули доверить пилораму с постоянными рабочими. Даже у якутского деда и то объявились двое подручных, что пилили и кололи дрова для значительно разросшейся сафарийской кухни.

Зграйские жёны покинули свои поселковые копеечные службы, по-честному разделив главенство над четырьмя хозяйственными подразделениями: столовой, фермой, детсадом и прачечной. Сам Воронец не только целыми днями торчал на Галере, но иногда отправлялся к ней и ночью — проверить, насколько органично она может вписываться в лунный пейзаж. Один лишь Заремба держался несколько особняком, желая общаться, оказывать услуги, но сохранять директорское лицо и не быть в явном нашем подчинении.

Парторг рыбозавода Еремеев предпринял вторую попытку нас как-то урезонить:

— Что это за такой дачный кооператив с производственными цехами?

— Надо с этим дотошным что-то делать, — сказал Севрюгин Пашке. — Хоть ты ему какую тёмную устраивай, чтобы не лез.

— Ладно, давай его сюда. — Пашка на десять минут позволил себе отвлечься от главной стройки своей жизни.

— А вы материалы Апрельского пленума ЦК читали? Речь нового генерального секретаря Горбачева, например? А «Литературку» хоть просматриваете иногда? — напустился он на нашего партийного гонителя.

А потом ещё отвёл в сторонку и сделал дополнительное внушение:

— Вы же знаете, мы все с запада, я, например, элитный московский вуз окончил. Неужели вам не приходит в голову, что у нас там, на западе, могут быть влиятельные знакомые? А нормальный грамотный журналист повернёт любые ваши слова так, что вы же окажетесь и виноваты. Вам это надо? Разве вы не видите все наши расходы за этот год? Даже на глазок мы вбухали во всю эту авантюру больше ста тысяч рублей. Откуда у нас могут быть такие деньги? Значит, кто-то нам их на наш здешний эксперимент даёт. А раз даёт, значит, с какой-то целью? Вы же видели, как мы все зимой летали в Москву, вам это ни о чём не говорит? И вдруг все там узнают, что какой-то поселковый парторг очень мешает большому и нужному государственному делу. Как вам такой вариант?

— Я, я… ничего. Если государственное, то конечно. Я только за. — Еремеев выглядел совершенно обескураженным.

— Но если что, учтите, я вам ни о чём не говорил, обо всём этом вы могли сами догадаться. Договорились?

И когда какое-то время спустя нас попытались проверять более серьёзные организации, именно Еремеев послужил для нас самым надёжным щитом, под своё партийное слово убеждая их, что он не только в курсе всего этого «московского социального эксперимента», но что ему лично звонили из высоких партийных комитетов, требуя не мешать, а помогать сафарийцам.

— Так всё-таки, что ты ему тогда такое сказал? — не раз потом допытывался у Пашки Аполлоныч.

— Это нельзя пересказать, можно только показать, — отмахивался тот.

— Ну так покажи.

— Как только ты станешь таким же парторгом, сразу и покажу.

Барчук даже слегка обижался, не понимая, что иной раз можно стыдиться своей самой блестящей словесной победы.

Ещё и в помине не было туристов, а вечерняя сафарийская жизнь уже напоминала самые многолюдные прошлогодние посиделки. Новшеством было лишь обилие детей. Стоило первым симеонцам показать пример и, уезжая в отпуск, оставить нам на месяц своих отпрысков, как адекватно стали поступать и другие поселковцы. И с наступлением лета у нас образовался настоящий детский пансионат на два десятка малышей под присмотром моей Валентины и воронцовской Катерины. Последняя вполне унаследовала папины организаторские способности и в двенадцать лет свободно управлялась даже с ребятами старше себя.

Другой лагерь, молодёжно-трудовой, Пашка поручил мне — не было времени ждать, пока подрастут собственные чада, надо