Слово о Сафари - Евгений Иванович Таганов

— Хорошо, я подумаю, — пообещал в конце концов.

Через два дня он ответил согласием на оба наши условия. Только вместо тихони Дрюни назвал своей наследницей престола пятнадцатилетнюю Катерину, смутив нас отходом от своей же чисто патриархальной модели.

— Но ты же сам не раз говорил, что у женщин с восемнадцати до тридцати лет совершенно мертвый обезьяний возраст, — напомнил ему Севрюгин.

— Правильно, с восемнадцати, — подтвердил Павел. — Но до восемнадцати она вас всех ещё в бараний рог согнёт.

Мы не очень поверили, однако пророчество оказалось на удивление верным. Угловатая девчонка четыре года верховодила всеми сафарийскими детьми и, нимало не смущаясь, заняв отцовский кабинет, столь же естественно стала верховодить мной и Вадимом, слегка конфузясь лишь в присутствии вечно саркастического барчука. Но тот уже снова был в Москве, а мы рядом, и с нами она расправлялась как хотела, ловко сталкивая честность Вадима с моей нечестностью.

Спрашивала, например:

— Почему нельзя обменять, если предлагают, партию кирпича на партию стеклянных блоков?

— Потому что летом кирпич раскупят симеонцы, — отвечал Вадим.

— Потому что не очень равноценный обмен, — отвечал я.

— Но по проекту стеклянные блоки нам нужны в любых количествах, — напоминала она, и бартерный обмен совершался, оказываясь впоследствии самым оптимальным решением.

Подобно отцу, она совсем не кичилась доставшейся ей ролью и, выбегая из командорского кабинета, вновь становилась обыкновенной школьницей, которая могла носиться с одноклассниками и виновато выслушивать замечания учителей.

Сам же Воронцов превратился в добровольного архитектурного заложника, неделями не выходя из специально оборудованной студии, куда Жанна приносила ему еду, а Львовна — почту.

Галера смену командорского караула восприняла со смешанным чувством удивления-осуждения. Мало кто сомневался, что всем в Сафари по-прежнему заправляет сам Воронец, только вот зря он портит таким обучением жизнь дочери. Куда она потом денется со своими гиперкомандирскими замашками? А куда сафарийской командорше деться? Царствовать в Сафари — и точка.

И царствовала, накрепко утвердив за собой полунасмешливый-полусерьёзный титул Екатерины III, или Корделии, как ещё окрестил её Заремба. Будучи воронцовским вице-командором, он полагал, что теперь и всё Пашкино командорство достанется ему. Не тут-то было! Мир ещё не видал девочки-подростка, которая умела бы столь убийственно-невозмутимо произносить:

— Почему будет так? Потому что я приняла такое решение.

И следом неизменная командорская пауза на голубом глазу. Причём без гнева и без оскорблённого самолюбия, а как бы рутинное разъяснение боевому товарищу подзабытого им воинского устава.

И великий зверовод и меховщик Заремба, немного, что называется, «помахав крыльями», вынужден был снова вернуться в своё вице-командорское звание.

Да и по другим причинам такой расклад оказался удачен со многих сторон. Увёл с глаз долой примелькавшегося галерникам Воронцова реального, взамен явив образ Воронцова мистического, который получил вскоре полунасмешливое-полусерьёзное прозвище Отца Павла, как некий добровольный отшельник, который истово молится в своём студийном уединении о непотопляемости сафарийского корабля. Так же был создан прецедент смены сафарийской верховной власти, и зграйщики уже по-иному смотрели на собственных чад, прикидывая, как они смогут рулить на своём будущем командорском мостике. Для непосвящённых симеонцев произошла окончательная путаница, кто и как что-то у нас решает. Зато многие противники Сафари были обезоружены самим фактом, что теперь они должны противодействовать пятнадцатилетней девочке.

Боевым крещением Катерины стало наше очередное жертвоприношение. Всё было тихо, спокойно, как вдруг с приближением весеннего равноденствия, дней, когда два года подряд пропадали их подельники, всех качков и братву постарше, прижившихся на острове, заметно залихорадило. Некоторые поспешили даже убраться не только с Симеона, а вообще из Приморья, остальные вели почти трезвый образ жизни, насторожённо посматривая на всех галерников и стараясь нигде не оставаться в одиночку.

Сложилась тупиковая ситуация. Тот, кто мог устроить милым соседям увлекательное перемещение в иной мир, пребывал в состоянии прострации. Других энтузиастов мокрого дела тоже не наблюдалось. Зато если ничего страшненького не произойдёт, то это означало, что сафарийский дракон сам забоялся и затаился. Таким образом, наше грозное и роковое Братство автоматически скукоживалось до размеров мелкого шалопая.

Аполлоныча не было, поблизости имелись лишь ничего не подозревающие Вадим и Катерина. Когда я выдал им такое брожение умов, главный казначей только отмахнулся:

— Ну ты тоже дал: «Хотят, чтобы кого-нибудь из них втихаря прирезали». Это они тебе сами сказали?

— Косвенные улики и утечка разговорной информации, — во как я уже к тому времени наловчился выражаться.

— Да чего там забивать голову подобной ерундой. Пускай трындят, что хотят, — Севрюгин упрямо не хотел как следует вникать.

— А давайте точно какое-нибудь жертвоприношение устроим, — обрадованно поддержала меня Корделия. — Какого-нибудь петуха или гусёнка. Только чтобы никто посторонний этого не видел. А потом пусть рассказывают друг другу, что это мы десяток заложников таким образом укокошили.

О достойная дочь своего папочки, знаешь ли ты, чем всё это может кончиться? Нет, не знаешь. А Вадим тоже хорош! Вместо того чтобы запретить, меланхолично пожимает плечами — как нашей панночке будет угодно.

В итоге, как она предложила, так и сделали. Круг приглашённых был самый ограниченный: полтора десятка ветеранов-галерников и никого постороннего. Совершили восхождение на вершину Заячьей сопки, разложили большой костёр, подбавили в него бензинчику и дотла сожгли годовалого кабанчика. Слава богу, не живого, а предварительно умерщвлённого, но от этого затея вышла ничуть не менее отвратной. Присутствующие приглашены были как на своеобразный капустник: встретим 1000‑летие крещения Руси мистерией прощания с язычеством. Но когда основательно запахло горелым мясом, зловещее игрище сменилось тупым чёрным юмором и перешло в конце концов в суеверное поёживание плечами. Каждый при этом старался искоса взглянуть на соседа: испытывает ли тот нечто подобное.

Зато казиношники, узнав о сожжении, дружно перевели дух: похоже, в эту весну никто из них бесследно не исчезнет, а что произойдёт через год, они определят по той подготовке, которая будет предшествовать следующему весеннему равноденствию. Готовят свинью — можно спать спокойно, ничего не готовят — значит, братва, разбегайся и цепляйся друг за друга, чтобы никого не потерять. Так на ровном месте, без всяких религиозных причин зарождалось фирменное сафарийское язычество.

Катерина между тем, почувствовав, что первый выход к командорской рампе ей удался, принялась уверенно развивать свой успех. Уже через пару недель отдала мне распоряжение, чтобы я под любым предлогом убрал с острова Ваську Хотина, того самого мальчишку, который два года назад ударил её по лицу, — негоже, чтобы теперь об этом слишком часто вспоминали. И я его прямо посреди учебного года вместе с родителями убрал с острова, для чего мне