Презумпция виновности - Макс Ганин

– Ну, а менты чего? – еле сдерживаясь от смеха, спросил Чурбанов.

– А что менты?! В дежурке меня выслушали и отправили к капитану Миронову, который сперва меня допросил как свидетеля, а потом пообещал наказать виноватых и взял телефон Люськи—стервы. А через три дня пришёл ко мне домой вместе с Люськой и арестовал, надев наручники.

В суде Савеловском следачка молоденькая сказала, что я, обладая злым умыслом, взял деньги за проданную мной квартиру у потерпевшей, которой, как на грех, оказалась как раз Люська, а потом пошёл и отменил сделку, не вернув деньги потерпевшей, тем самым всех обманул и решил ещё ввести в заблуждение органы дознания. Я спросил, конечно, судью, где же тогда деньги за мою квартиру, я бы их вернул тогда, если бы знал, где они. Так она мне ответила, что место нахождения денег для суда неважно и, что, скорее всего, я их уже все прокутил и пропил. Прикиньте, там же мильоны!!! Как их можно пропить так быстро?!

– Люська твоя с Мироновым либо уже была в сговоре, когда знакомилась с тобой, либо вступила в сговор, когда ты заявление ему накатал, – подытожил немало повидавший в жизни Иваныч. – Теперь они тебя тут держать будут, пока ты им сам квартиру официально не отпишешь.

– Вот! То же самое мне наш бутырский опер Володя сказал, – подтвердил слова Степанова Денис. – Он сегодня, когда меня с кичи освобождал, долго со мной разговаривал. Рассказал, что знает этого Миронова и Люську мою тоже знает, что они давно на этой теме сидят и не одного меня на квартиру развели. Этот мент савеловский специально подыскивает одиноких с квартирами и подсылает к ним свою напарницу, которая спаивает нашего брата и потом своего нотариуса привозят и обтяпывают дельце. А дальше дело техники. Это мне ещё повезло– могли напоить какой-нибудь барбитурой и выкинуть пьяным за городом, где бы я загнулся окончательно.

– И предложил наш Володенька наверняка тебе помощь? – уже не смеясь, предположил Валера.

– Да, точно! Он предложил мне помочь выйти отсюда за половину квартиры. А мне-то одному куда трёхкомнатная?! Я вполне в однушке до конца жизни смогу перекантоваться, заодно не буду провоцировать мошенниц всяких с мошенниками.

– Молодец Вова!!! – с восторгом произнёс Иваныч. – За всё берется, на всём зарабатывает.

– А как он обещал тебе помочь? – поинтересовался Гриша.

– Я не очень-то понял, если честно. Он говорил, что скоро приведёт ко мне нотариуса, в присутствии которого я дам доверенность знакомому ему юристу на ведение моего дела. После этого он сделает всё от него зависящее, чтобы меня освободили и вернули квартиру, которую мы вместе с ним продадим и поделим деньги.

– И ты согласился? – в один голос спросили Гриша и Валера и улыбнулись друг другу.

– Конечно, согласился! Он же меня освободить обещал, да и целую половину от квартиры отдать.

– Ладно! Спать давайте! – обрубил общение сокамерников Иваныч, пресекая обсуждение обмана со стороны опера Володи, которое ни в коем случае нельзя было допустить, дабы не навлечь на себя гнев сильного мира сего.

На следующий день наивного бытового пьяницу перевели в другую камеру, к наркоманам, подальше от образованных и юридически подкованных мошенников – от греха, чтобы они своими умными советами не сорвали планы находчивого опера. Камера два-восемь-восемь осиротела на одного сидельца почти на неделю. Гриша по совету Валеры переехал на место Саши Ткаченко поближе к окну, потому что после того, как на централе в конце октября включили отопление в камере, на прежнем месте стало жарковато. Иногда ребята спали даже с приоткрытой форточкой, а днём ходили в шортах и футболках.

Дни тянулись, как обычно, долго. Валера с Гришей ждали, когда опер решится на непосредственный контакт для закрытия денежного вопроса. Иваныч скучал в ожидании начала судебного процесса, заседание которого было назначено на первые числа декабря. Через три дня после прощания с Денисом Приходько по «дороге» вечером пришла ТР, и жизнь в «хате» снова заиграла цветными красками. Снова возобновилось общение с родными и близкими, снова разыгрались эмоции, и проснулся интерес к жизни.

6 ноября 2014 года в 11 часов открывший дверь камеры выводной потребовал Тополева «налегке». Гриша знал, что сегодня адвокат точно не должен был прийти, а свидания он ни с кем не требовал, поэтому с искренним любопытством спросил сотрудника: куда и кто его вызывает, тем более этого дежурного по этажу они всей хатой хорошо знали и поддерживали коммерческие отношения. Но тот наотрез отказался раскрывать конечный пункт их похода.

По известному уже маршруту Григорий пересёк половину тюремного замка и оказался в адвокатском корпусе. Только на этот раз его провели чуть дальше камер сборки, прямо по светлому коридору, где они повернули направо и уткнулись в небольшую пластиковую дверь. Там был ещё один длинный коридор с открытыми маленькими комнатами по обе стороны, в которых находились кабинеты оперативного и режимного составов следственного изолятора.

В пятой по счёту комнате сидел за небольшим деревянным столом, сделанным ещё при Советском Союзе, знакомый Грише оперативник Владимир Клименко. Выводной постучал в открытую дверь и завёл Тополева.

– Вы свободны! – тихо скомандовал капитан охраннику, который незамедлительно покинул ненавистный ему коридор, где его самого неоднократно допрашивали по поводу появления на вверенном ему продоле различных «запретов». – Присаживайся, – так же тихо предложил Клименко, указывая Григорию на единственный стул в его комнате.

– Доброе утро! – тоже тихо поздоровался Тополев.

– Привет! – уже более громко произнёс Владимир и, не поднимая глаз, продолжил что-то писать в своем блокноте, дожидаясь, что приглашённый сам начнёт разговор.

Гриша тем временем, воспользовавшись паузой, с любопытством изучал убранство оперской и пейзаж за окном, на котором тоже были внешние решётки, но не такие безобразные, как у них в камере. Комнатка была квадратов шесть, не больше. Кроме стола, кресла и стула в ней были ещё два чёрных шкафа для бумаг и для одежды. На полках стояли папки с отчётами за 12-ый и 13-ый годы. Вид из большого окна был привлекательным. Часть улицы, жилой дом, парковка автомобилей и прохожие напомнили о том, как хорошо на воле и как уже все обрыдло в тюрьме. Клименко первым нарушил молчание и начал разговор издалека.

– Ну, что, как дела?

– Хорошо.

– Как отношения с сокамерниками?

– Прекрасные. Товарищеские.

– Никто не беспокоит?

– Нет… А что? Кто-то должен беспокоить?

– Я не знаю. Тебе виднее, кому ты остался должен на свободе огромные деньжищи.

– Какие деньжищи? – недоуменно спросил Гриша и поёжился на стуле. – Кому должен?

– Фамилии Гинзбург, Тростанецкий тебе о чём-нибудь говорят? – посмотрев прямо в глаза Тополеву, снова тихо спросил опер.

– Да, говорят. Это мои знакомые.

– Ну так вот, эти твои знакомые по различным каналам вышли и на меня и на блатных и уверили, что ты должен им полмиллиона долларов. Якобы у них есть твоя расписка, и они хотят за определённый процент вытрясти эти деньги из тебя. Сам понимаешь, сумма немаленькая, поэтому интересантов в получении с тебя денег немало. Пока я, естественно, всех сдерживаю, но и от тебя тоже многое зависит.

– Они говорят, что у них есть расписка? – абсолютно спокойным и уверенным в себе голосом спросил Гриша.

– Говорят, что есть, – игриво ответил оперативник.

– Так пусть пришлют копию. Очень хочется на неё посмотреть перед тем, как вступать в какие-либо переговоры.

– Хорошо, – не ожидав такой реакции, согласился Володя. – Я попрошу их отправить фотку в «Вотсап»90.

– Да! Пусть присылают. А пока даже говорить не о чем.

– То есть ты хочешь сказать, что никакого долга нет, и эти господа, пользуясь твоим нахождением в тюрьме, пытаются тебя развести на бабло?

– Я хочу сказать, что хорошо знаю мошенников и ранее судимых Гинзбурга и Тростанецкого по кличке «Трост». Сам Игорь Гинзбург, проживающий в Израиле, должен мне и моей семье порядка двухсот пятидесяти тысяч долларов, а его подельник «Трост», ранее работавший