Вианн - Джоанн Харрис

«Рецепты как дети», – подумала я, вспомнив буйабес. Возможно, она чувствовала то же самое. Возможно, она живет в своих рецептах, как другие живут в своих детях. Возможно, поэтому я так явственно ощущаю ее присутствие на кухне. И возможно, это объясняется моей беременностью.

Часы пробили половину второго. Я вспомнила, что пообещала Ги и Махмеду посетить их chocolaterie. Я взяла ключи с крючка за дверью. Заперла бистро и отправилась пешком по адресу, который дал Ги. Xocolatl. Але-дю-Пьё; номер дома не указан.

Я не сразу отыскала нужный адрес. Старый квартал Марселя – лабиринт мощеных улочек, в некоторые из них едва можно протиснуться. Над головой протянуты веревки с бельем, маленькие балкончики загромождены цветочными горшками, садовыми стульями, детскими игрушками и фигурками святых. А я ожидала увидеть шикарное место, вроде магазинов шоколада в Риме и Милане. Вместо этого я оказалась в тупике, наполовину заваленном мусором и упаковочными ящиками, где над дверью без номера, между китайской забегаловкой и давно закрытой типографией, висела картонная табличка со словом Xocolatl, написанным неровным почерком.

Дверь была темно-зеленой, облупленной, из-под краски проглядывали призраки предыдущих заведений. Вряд ли хоть одно из них преуспевало; дом выглядел запущенным, заброшенным десятилетия назад. Я постучала и услышала гул механизмов; через некоторое время дверь приоткрылась, и я увидела Махмеда. Его волосы были связаны в небрежный пучок. На нем был фартук, который, судя по пятнам, стал свидетелем особо ужасного преступления.

– А, это ты, – сказал он, открывая дверь шире. – Ги в магазине. Я готовил.

– Что готовил?

Он глянул на свой фартук.

– Шоколад, разумеется.

На шоколад это было совсем не похоже. Я так и сказала. Пахло чем-то тяжелым, фруктовым, забродившим, как будто у кого-то перестояло домашнее вино. Может, в доме спрятан перегонный аппарат?

– Я знаю, что это похоже на кровь, – сказал Махмед. – Это сырое тертое какао, измельченные плоды дерева какао. И мне пришлось изрядно потрудиться, но Ги уверяет, что другого способа нет.

Я с сомнением огляделась. Это больше напоминало сарай, чем магазин. Ящики и металлические бочки были как попало навалены от пола до потолка. Освещенный голой лампочкой проход вел в более свободное помещение. Я шла за Махмедом, запах брожения становился сильнее. Наконец я оказалась в комнате, похожей на лабораторию. Стеклянные банки и бутыли вдоль стены; посередине длинный металлический стол, засыпанный чем-то вроде миндаля, сухого и пыльного на вид. Я решила, что он просто старый.

– Какао-бобы, – сказал Махмед.

Я взяла один и раздавила в руках. Он был одновременно сухим и жирным на ощупь. Вырвавшийся запах был сложным; густым, сладким, глубоким. Он напомнил мне о старинных картах и давно забытых местах. Ваниль с ароматных островов. Шафран из Марокко. Я вспомнила ту маленькую плитку шоколада Poulain; в детстве я не задавалась вопросом, что это было, из какой части света оно взялось. Но в этом запахе крылась история; история и невообразимая древность. А еще он нашептывал о детстве; полустертая грусть; воспоминания о других небесах; почти забытая сладость.

Я подняла взгляд от раздавленного боба в моей руке и увидела Ги. Он стоял рядом и держал чашку с чем-то.

– Майя и ацтеки пили это тысячи лет назад. Попробуй. Не бойся.

На вкус напиток был горьким, как полынь и терн. Ги улыбнулся при виде моего лица.

– Они называли его «шоколатль». Это означает «горькая вода».

– Вот как.

Теперь ясно, что написано на вывеске.

– Думаешь, люди поймут отсылку?

Он пожал плечами.

– Возможно, они узнают что-то новое.

Тон Махмеда был осуждающим, но взгляд – теплым и ласковым.

– Возможно, они не хотят ничего узнавать. Возможно, на самом деле им нужны только пасхальные яйца, шоколадные мышки и коробочки со всякой ерундой, чтобы дарить их женам и подружкам.

Ги снова пожал плечами.

– Даже если и так? Их они тоже получат. Вот увидишь, на нашем торжественном открытии.

– Я хочу сказать, что есть способы попроще, – ответил Махмед тоном человека, который говорил это много раз.

Ги усмехнулся.

– А кто хочет, чтобы было просто?

– Мы хотим, – сказал Махмед, улыбаясь в ответ. – Мы оба хотим. Чтобы все было просто и прибыльно.

Я засмеялась. Махмед тоже засмеялся, и в нем вновь сверкнула теплая искра.

– Тогда ты выбрал неправильный бизнес, дружище, – сказал Ги.

Он снова повернулся ко мне и взял меня за руку.

– Идем. Я покажу тебе магию.

10

25 июля 1993 года

Как и многие продукты питания, изобретенные за долгую историю человечества, шоколад проходит через сложные этапы приготовления. За следующие пару часов я увидела, как сухие бобы превращаются в нечто иное: увидела, как их обжаривают, удаляют шелуху, измельчают. Заглянула в конш-машину, где масса непрерывно перемешивается при постоянной температуре, пока не становится однородной и гладкой. Я даже заполнила шоколадом керамические формы, где он остынет и примет привычный вид.

Ги говорит, что в этом превращении есть магия. Его тон напоминает мне мать и, если вспомнить последнее время, Марго. Не то чтобы мать когда-либо интересовалась кулинарией или продуктами. Но она понимала, как превращать простые вещи в золото. Она понимала магию, если магия означает превращение чего-то рядового в экстраординарное. И она понимала силу грез, повествований и легенд. Как и она, Ги знает множество историй о своем любимом ингредиенте. Когда я наконец собралась уходить, голова у меня гудела как колокол. Дон Жуан и Монтесума. Королева Екатерина[10] и Ишкакао. Папы, священники и странные древние боги с заостренными головами и окровавленными руками. Храмы в десять раз старше Рима. Золотые урны с остатками горькой воды, заваренной со специями и поданной давным-давно, когда Франция была лишь горсткой феодальных владений, окруженных лесом и холмами. Они называли шоколад пищей богов, Theobroma cacao, ценили дороже золота и подавали королям древности в чашечках из перламутра и черепахового панциря.

Как бы мне в детстве понравились эти истории; истории, которые мелькали и сверкали в его глазах, будто монетки в фонтане! В тот день я чуточку влюбилась, хотя уже знала, что между нами ничего не может быть, и даже сейчас, оглядываясь назад, я чувствую тепло его страсти, и его улыбка освещает мне путь.

Когда я вернулась в La Bonne Mère, Луи уже пришел с кладбища. Он выглянул с кухни, где месил тесто.

– Где ты была?

– С другом.

– С тем же другом, что накануне?

Я кивнула,