Вианн - Джоанн Харрис
– Ты плачешь?
Я никогда не плачу.
– Я просто немного устала. Мне пора домой.
– Я провожу тебя.
Ну конечно, проводит. Они всегда так делают, эти мужчины, которые хотят защитить меня. И все же он отличается от других. Он не полюбит меня. Я чувствовала это с самого начала и знала, что он никогда не станет мне больше чем другом. Возможно, именно поэтому он так мне нравится – потому что не представляет для меня угрозы. И все же мне хочется знать, каково это – любить. Принадлежать другому человеку. Идти домой рука в руке по мощеным улицам с отцом моего ребенка к дому, который мы построили вместе.
Казалось бы, приятная картина, но меня от нее внезапно зазнобило.
– Я прекрасно дойду сама. За мной не нужно приглядывать, – сказала я.
Ги поднял бровь.
– Извини. Я не хотела…
– Не извиняйся. Но на всякий случай скажу, что никогда не думал, будто тебе нужна мужская защита.
Я с облегчением вздохнула. Хорошо. Он не похож на мужчин, которых я знала прежде; любовников на одну ночь, потенциальных защитников, всех, кого мы стряхивали со своей одежды, словно репьи, когда приходила пора двигаться дальше. И все же он чего-то от меня хочет; я вижу это в дыме, наплывающем с моря. Я пока не знаю, чего именно; но это пахнет ванилью, кардамоном и жарящимися какао-бобами.
– Со мной все будет в порядке, – сказала я.
Он улыбнулся.
– Я все равно тебя провожу.
6
16 августа 1993 года
Домой я вернулась уже за полночь. Опять это слово, такое правильное, такое неправильное, со множеством оттенков неправильности. В зале еще горела лампа, и решетка из света и тени падала на залитую лунным светом мостовую. Луи сидел у двери, закутавшись в зимнее пальто, хотя летние ночи были еще теплыми. Он вскинул взгляд, когда я вошла, и я увидела, как серо-зеленый цвет тревоги сменился неожиданно тусклым темно-оранжевым.
– Уже поздно, – сказал он. – Где ты была, кхм?
– Ходила посмотреть на фейерверк.
Он издал тот резкий хриплый звук, который означает, что он недоволен.
– Я же говорил. Ночью небезопасно. Особенно для такой девушки, как ты.
Он имеет в виду мою беременность, конечно. В его глазах я все еще невинное дитя. Я хотела сказать ему, что посещала места, которые он и представить не может; что мне доводилось бывать «зайцем», воровкой, персоной нон грата, беглянкой. Еще я хотела сказать, что моя безопасность не его дело; что я давно выживаю одна и мне не нужен защитник.
Вместо этого я сказала:
– Я приготовлю чай. Мне он всегда помогает расслабиться.
Он снова издал хриплый звук, но я уже направилась на кухню. Травяные чаи стояли на отдельной полке, но я всегда составляла собственные смеси сообразно ситуации. Мать не умела готовить, но разбиралась в травах и их свойствах. Валериана, чтобы спокойно заснуть. Лепестки роз для сладости. Серебряный лист, чтобы улучшить вкус, и пригоршня сочной свежей мяты. А еще щепотка шоколадной приправы Ги, и успокоительный настой готов.
– Вот, выпей, Луи. Поможет заснуть.
Он молча выпил чай, и мне показалось, что его лоб немного разгладился.
– Ты опять была с Лакаррьером? – спросил он, отставляя пустую чашку.
Я кивнула.
– Это серьезно?
– Не в том смысле, который ты вкладываешь. Мы друзья.
– Просто друзья, – прорычал он, но его взгляд смягчился. – Не думай, что я лезу не в свое дело, но ты живешь под моей крышей, и я…
– Все в порядке, Луи.
Я улыбнулась ему.
– Я уже давно забочусь о себе сама.
– Кхм.
Я налила еще чашку чая. От него поднимался пар, похожий на туман над лугом. Мать всегда говорила, что я умею видеть не только суть людей, но и то, что им нужно, и Луи было отчаянно нужно кого-то любить и защищать, хотя он этого не сознавал.
Но я ему не дочь и не могу утолить этот голод. Я начертила маленький знак на боку чашки; руну солнца, Sól, чтобы спокойно уснуть и видеть добрые сны. Голос матери в моей голове прошептал, что это опасно. Мы не должны привязываться. Это мешает нам двигаться дальше. Но немного тепла ему не повредит. В конце концов, я здесь ненадолго. Лишь пока ветер не переменится.
7
23 августа 1993 года
Прошел ровно месяц с тех пор, как я оказалась в La Bonne Mère. Отчего-то кажется, что больше; возможно, потому что я узнала много нового. Четыре недели назад я понятия не имела, как готовить по рецептам; за это время я освоила почти сорок разных блюд и постепенно набираюсь уверенности. Во многом благодаря Марго; ее присутствие ощущается во всем. Я знаю ее кухонную утварь, ее книги, ее фотографии, ее узоры. Я даже знакомлюсь со стихами ее любимого поэта, Эдмона Ростана, уроженца Марселя, сумасброда и романтика. Я понимаю, почему он ей нравится: Марго тоже была мечтательницей. Я вижу это в ее рецептах и в пометках на страницах ее любимых книг.
Вчера было воскресенье, и я воспользовалась возможностью в отсутствие Луи исследовать крошечный сад на задворках бистро. Наверное, когда-то здесь было хорошо: плетистые розы на стене; плодовые деревья, обвитые омелой; остатки небольшого огорода и полоска трав со стебельками розмарина и шалфея под пологом ежевики.
Я всегда любила сады. Мне знакомы все травы. Ребенком я сажала желуди и бобы в тех местах, где мы останавливались, и мечтала увидеть, как они растут. Мне нравится думать о бесчисленных деревьях, которые растут вдоль дороги; растут потому, что я их посадила. Сад Марго зарос, но если убрать лишнее, что-то еще можно спасти. Вооружившись старым садовым совком и садовым ножом, я выкорчевала сорняки, обрезала ежевику и взрыхлила истощенную почву, чтобы расчистить место для трав и культурных растений. Работа так и кипела в руках; я почти услышала вздох облегчения, который издала полузадушенная роза, когда я освободила ее от сети ежевики, державшей ее в плену. Теперь это мой сад, подумала я. Здесь я буду собирать травы для рецептов Марго. И каждый раз, срывая лист, побег, корень или цветок, я буду думать о ней, и улыбаться, и знать, что она рядом. Я отодвинула завесу плюща и увидела, что здесь тоже когда-то были посажены цветы; желтые настурции на бледных вытянувшихся стеблях, чахлые остатки розмарина, тянущегося к свету. И единственная маленькая желтая роза; почти лишенная листьев. Ее бледные лепестки в форме сердца осыпались на землю. На металлическом ярлычке на
