Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус - Анаит Суреновна Григорян

– Простите меня, Ясуда-сан. Я виноват перед вами.

– Ничего… это… ничего. Я ведь сама вас тогда попросила.

Акио почувствовал, что тело девушки становится все тяжелее, словно его притягивала мокрая от дождя земля. Он бросил отчаянный взгляд на Камату, который, застыв как изваяние, гладил Томоко ладонью по слипшимся от крови волосам – при любых других обстоятельствах Акио просто убил бы его за это.

– Уходите отсюда, Игараси-сан.

– Что?! Но Томоко, она ведь…

– Она умерла. – Кисё посмотрел Акио в глаза. – Она должна была умереть несколько месяцев назад, Игараси-сан, но она слишком любила вас и потому страдала все это время.

– Что… что ты такое говоришь?! – Акио подумал, что он, наверное, спит и видит какой-то кошмарный сон, от которого все никак не может проснуться.

И еще эта странная тишина.

– Камата, да объясни же ты, в конце концов, что происходит! Может быть, хватит уже говорить загадками?!

– Примерно через двадцать минут сюда придет цунами, Игараси-сан. Если вы останетесь здесь, то погибнете, – спокойно, как если бы он сообщал обычный прогноз погоды, сказал Кисё. – Бегите наверх, к краеведческому музею, и поднимитесь на его крышу. Там вы будете в безопасности до прибытия помощи.

Акио, аккуратно опустив тело Томоко обратно на ступени, выпрямился. Теперь склонившийся над девушкой официант действительно выглядел уставшим.

– А ты как же?

Кисё покачал головой:

– Уходите, Игараси-сан. Я буду сразу за вами.

Акио отступил от него на пару шагов. Свечение плыло в воздухе – как вереница светлячков в теплый летний вечер. Удивительно, как быстро кровь впитывается в землю.

– Опять ты все врешь, Камата, – с горькой усмешкой произнес Акио и, в последний раз посмотрев на Томоко, развернулся и со всех ног бросился бежать к серым ториям.

Кисё проводил его взглядом. Остатки свечения рассеивались, теряясь в покрытой каплями дождя траве и густых зарослях стланика. Он легко подхватил Томоко на руки, поднялся по ступеням храма и, занеся ее внутрь, уложил на дощатый пол перед алтарем. Затем, сложив руки, произнес короткую молитву. Шум с моря нарастал – пока еще очень далеко, но даже здесь его уже было слышно. Он и вправду чувствовал себя ужасно усталым: больше всего ему хотелось сейчас оказаться в каком-нибудь крохотном номере отеля Book and Bed[271] с книжкой его друга, изданной в Кадокаве. Ветер раскачал колокол, висевший над ящиком для пожертвований, и тот издал громкое дребезжащее бряцанье.

Может быть, Миюки-тян и была немного трусихой, но общения с мужчинами это точно не касалось, правда, осенью в рёкане была скука смертная: если кто и приезжал, только пожилые пары, которым хотелось провести несколько дней вдали от большого города. Был как-то раз один милый старичок из Нагоя, который пытался научить ее играть в сёги[272], но Миюки, сколько ни старалась, так и не смогла запомнить правила, что, впрочем, не мешало старичку смотреть на нее с восхищением и каждое утро хвалить ее умение заваривать чай и расставлять на подносе блюдца с закусками. Очень приятно, вот только ей-то этот старичок был на что, он же ей в дедушки годился (а он даже адрес свой оставил, чтобы обмениваться по праздникам открытками).

Поэтому, когда несколько дней назад в «Аваби» снял номер (и не просто номер, а их единственный люкс) новый постоялец, Миюки-тян была сама не своя от радости. Новенький, правда, постоянно шмыгал носом, но с кем не бывает в это время года, к тому же Такизаву-сана это совсем не портило – он был такой обходительный! И, похоже, Миюки-тян ему сразу понравилась (она-то влюбилась в уважаемого господина Такизаву к вечеру второго дня его пребывания в рёкане). Ну конечно, разве станет современный мужчина делать при каждом удобном случае комплименты и дарить подарки, если девушка его не интересует! Хорошенько поразмыслив, Миюки-тян решила не спрашивать, есть ли у него кто-то в Нагоя: если и есть, Миюки-тян уже так его очаровала, что он, конечно же, обязательно расстанется со своей нагойской девушкой. Это Миюки-тян не очень нравилось: не хотелось бы разбивать чье-то счастье, но что поделаешь, если у них настоящая любовь. В конце концов, очень может быть, что никакой девушки у него нет, – конечно, нет, приличный молодой человек не стал бы морочить Миюки-тян голову, будь у него в городе невеста. Так что если девушка все-таки и имеется, то отношения, скорее всего, у них несерьезные. А может статься, они вообще расстались и он теперь страдает, бедненький, а вида не показывает. Миюки-тян даже всплакнула, когда ей в голову пришла эта мысль, хотя где-то в глубине души она ей нравилась: будь так, ей бы не только не пришлось оказаться замешанной во что-то предосудительное, а, напротив, она смогла бы умерить боль его разбитого сердца, так что он был бы благодарен ей всю их дальнейшую счастливую (ну конечно же, счастливую) семейную жизнь.

– Ай-яй-яй! Итай![273] – Из глаз Миюки-тян брызнули слезы. – Как же больно!

– Потерпите еще немного, Миюки-тян, – ласково уговаривал Такизава. – Нам нужно подняться наверх.

– Итай! – повторила Миюки-тян.

Боль в лодыжке была просто невыносимой. Дурацкая юката, ну почему она устроилась работать в традиционную гостиницу, могла же ведь в самую обыкновенную, где сотрудницам не нужно каждый день напяливать на себя эту неудобную одежду! Какая же ты глупая, Миюки-тян!

– Простите меня, господин Такизава. – Она изо всех сил цеплялась за его плечи, чтобы снова не упасть и не травмировать ногу еще больше. – Пожалуйста, простите меня. Так ужасно больно!

– Я понимаю, Миюки-тян, но, пожалуйста, постарайтесь потерпеть. Нам обязательно нужно подняться наверх. Со второго этажа ведь можно попасть на крышу?

– Я… я не знаю… – простонала Миюки-тян. – Я никогда не выходила на крышу. Зачем бы мне это понадобилось?

Он в отчаянии посмотрел вниз, но из-за длинного подола юкаты ногу девушки не было видно. Может быть, у нее не перелом, а просто растяжение или вывих? При других обстоятельствах Такизава посмеялся бы над собой: что с того, что у нее просто вывих, он ведь финансовый аналитик, а не травматолог и понятия не имеет, что делать в подобных случаях.

– Потерпите еще немного, Миюки-тян, давайте посмотрим. – Он осторожно помог ей сесть на пол.

На первом этаже царил разгром: большая ваза с икебаной при входе упала и разлетелась на множество фарфоровых осколков, вся мебель, находившаяся в лобби, была опрокинута, и все, что стояло или лежало на полках и стойке регистрации, теперь в беспорядке валялось на полу: высыпавшиеся из папок документы, книги из небольшой библиотеки для постояльцев,