Феликс Булкин - Юлия Станиславовна Симбирская

Глава вторая. Феликс Булкин выходит во двор

Кроме квартиры, у меня есть двор. Во дворе много всего лишнего вроде автомобильной стоянки. Парковка называется, если кто не знает. Есть ещё совершенно ненужные клумбы. В них таблички воткнуты «Собак не пускать. Запрещено! Строго!» А так нормальный двор, гулять можно. Но только если дворник Зефир Минтаевич не выходит на работу. На самом деле его зовут как-то по-другому, но я как слышу, так и называю. Тем более ко мне он обращается «ай-ай-ай».

― Ай-ай-ай, опять вышла нюхать клумбу. Ну-ка, кыш отсюда, ай-ай-ай!

Я в ответ рычу и пытаюсь объяснить Зефиру, что, во-первых, я вообще-то не девочка и не надо мне говорить «вышла». Во-вторых, зовут меня Феликс. В-третьих, зачем вообще в природе нужны дворники? Природа сама должна очищаться.

Но мой друг дядя Гавря говорит, что дворники бывают разные. Ходят слухи, что в нашем городе есть дворник Роза. Она помогает всем собакам и даже котам. Котам зря, конечно. А ещё она спасла стрижонка, который выпал из гнезда. Ну, я думаю, дядя Гавря насочинял, а потом сам в это поверил. Подумайте сами, разве дворника могут звать Роза?

Дядю Гаврю выводит его хозяин, такой же старенький Афанасий Иванович Охохонюшки. Он всё время свою фамилию приговаривает: «Погода-то какая стоит! Охохонюшки!» Живут они в соседнем подъезде, поэтому мы часто встречаемся. Афанасий Иванович дружит с нашим папой Милым Булкиным. Они обычно обсуждают космос, всякие чёрные дыры. Афанасий Иванович много знает, поэтому папа Булкин слушает во все уши. Дядя Гавря говорит, что у них с Афанасием Ивановичем на балконе стоит настоящий телескоп. У нас телескопа нет. Наверное, потому, что Жора ещё маленький и может его раскрутить и обслюнявить.

Кроме дяди Гаври, я дружу с Жужей. Она обижается, когда мы так её называем, и поправляет: «Господа, меня зовут Жужефина». Господа! Вот умора! Это мы с дядей Гаврей господа! А что, если мне трудно выговаривать Жужефина? В общем, я всё собираюсь предложить ей поменять имя. Пусть будет как наша мама ― Милая.

Жужа ― такса. И у неё есть своя собственная девочка Катя. Она всегда ходит в больших круглых наушниках. Жужа сказала по секрету, что в наушниках ― голоса. Тоже мне секрет! Ха-ха. Да таких голосов я тысячу с хвостиком слышал. У нашего папы Милого Булкина тоже есть наушники с голосами. И у мамы. Но Жужа не сдаётся, она говорит, что Катины голоса голосистее. Я не спорю, девочкам надо уступать.

― А про собак там говорится ― в наушниках? ― спрашивает дядя Гавря. ― Или, может, про межзвёздное вещество или гравитационную силу Юпитера?

– Там про всё говорится, ― отвечает Жужа и щурится на дядю Гаврю.

Ещё она мечтает о своей собственной губной помаде. Только девочка Катя, как назло, не красит губы. Жужа попросила меня стащить один тюбик у нашей мамы Милой Булкиной, но я отказался. Если я все мамины помады перетаскаю подружкам, ей что останется?

Встречаемся мы чаще всего по утрам и вечерам. Сегодня воскресенье, поэтому нас вывели утром попозже. Я огляделся, убедился, что двор на месте, даже парковка никуда не делась, и потянул папу Милого Булкина мимо дяди-Гавриного подъезда в сторону парка. Догнали мы сначала Катю с Жужей. Потом Афанасия Ивановича с дядей Гаврей. Да, я вам не сказал, что дядя Гавря по породе ирландский волкодав. Кроме него, я в нашем городе таких собак больше не знаю. Все уверены, что дядя Гавря грозный, а он очень добрый, несмотря на огромный размер и косматую морду.

– Зачем ты, ― говорю, ― дядя Гавря, так вымахал?

– Не знаю. Такой уж уродился.

Жужа вообще думала, что он сторожевой.

– Ты, наверное, умеешь бандитов обезвреживать?

– Не-ет, я охотничий по документам, а по правде получаюсь вроде как мале́нько сторожевой.

– А кого сторожишь?

– Как кого? Афанасия Ивановича.

Зефир Минтаевич, кстати, на дядю Гаврю «ай-ай-ай» не говорит. Ну и хорошо! А ещё хорошо, что у нас тут парк под боком. Идём мы, значит, по дорожке мимо кустов боярышника и нюхаем окружающий мир, который, между прочим, осенью пахнет. Этот запах с другими не перепутаешь, он уже не медовый, как летом, а горьковатый и холодит нос.

– А вы знаете, что в парк целых шесть белок привезли? ― останавливается Жужа.

– Откуда? ― спрашивает дядя Гавря.

– Из беличьей страны. Тайга называется. Шишечная тайга.

Я про такую местность не слышал, но Жужа, наверное, лучше знает. Она вообще благородная и образованная.

– Побежали белок смотреть! ― предложил я и припустил по дорожке, только пятки засверкали. А за мной папа Милый Булкин. Потом мы остановились, потому что Афанасий Иванович-то у нас старенький, еле-еле двумя лапками в ботиночках перебирает.

Глава третья. В парке

Как вы уже догадались, кроме квартиры и двора, у меня есть парк. Народу там! Ой-ой-ой! Негде лапу поднять, чтобы ни с кем не столкнуться. Одних джек-расселов больше десяти каждый день выгуливается. Мы с дядей Гаврей и Жужей называем их моторчиками. Носятся, прыгают, будто их от розетки дома заряжают. Очень любят кольца ловить. Им хозяева бросают, а они скок, хвать! Три маламута ходят, как снеговики, и над теми, кто в комбинезончиках и свитерках, похохатывают. Дядю Гаврю все знают, здороваются. Он тут старожил, помнит, когда фонтан был маленьким. Сейчас-то вон какой вымахал ― под небеса и с музыкой, а раньше буль-буль-буль, и всё.

― В тех зарослях жил Уголёк, ― вздыхает дядя Гавря. ― Там у него будка была. Он парк сторожил.

Я посмотрел туда, куда показывал дядя Гавря, и увидел только аккуратную клумбу. Наверное, заросли ему из воспоминаний явились.

– И какой же породы? ― спрашивает Жужа. Ей обязательно нужно породу узнать, потому что она только с благородными собаками общается.

– Дворовая порода, ― говорит дядя Гавря. ― Порода ― это не главное.

– Фи и фу, ― морщится Жужа. ― Порода имеет значение.

– Не спорьте, ― вмешиваюсь я.