Утес над озером - Михаил Григорьевич Теверовский
– Никита, я… пойми…
Милана похолодела от ужаса. Совершенно потеряв контроль над своим телом, девушка делала шаг за шагом, не в силах остановиться и во все глаза смотря на Филиппа, который в самом деле говорил сам с собой, словно двумя разными голосами и интонациями. Чем ближе Милана подходила к нему, тем отчетливее слышала фразы этого странного и пугающего ее диалога:
– Но ведь ты обещал, что всегда будешь со мной! Обещал! – сказал чуть более высокий, детсковатый и словно кричащий голос.
– Я знаю… знаю, но ведь я не могу вечно оставаться здесь, в Менделеевском, – ответил ему обыкновенный, так знакомый Милане голос Филиппа.
– Почему?
– Потому что так нельзя, Никит. Кто я сейчас? Что я представляю из себя? Так не может продолжаться вечно. Неужели я и в сорок, и в пятьдесят лет буду стоять за кассой или собирать гамбургеры и жарить картошку во фритюре?..
Небо разрезала витиеватая молния, осветив треклятый утес и две фигуры, что были на нем. Через пару секунд раздался и оглушительный гром – обязательный ее спутник. Филипп, вздрогнув, заозирался и, обернувшись, застыл, увидев Милану в десятке метров от себя.
– Милана? Боже…
Филипп вскочил на ноги и сделал шаг по направлению к девушке, но та отпрянула, как будто была готова вот-вот убежать, сломя голову.
– Милана, прошу тебя… Я… я понимаю, как это все выглядит. Но дай мне, пожалуйста, возможность объяснить свою позицию… свой взгляд на эту ситуацию. Это надо обсудить, правда.
По щеке Миланы стекла слеза, за ней еще одна. Она не знала, как поступить. Одновременно ее охватывал и страх, и боль за Филиппа. И непонимание, что же ей делать? Уйти, бросить его? Она не могла… Милана боялась признаться в этом себе, хоть это и было очевидно, – но она влюбилась в Филиппа. Искренне и всем сердцем, чего с ней никогда не было раньше. Сделать вид, что ничего не было? Невозможно…
– Я прекрасно понимаю и осознаю, что Никиты больше нет. Я не сумасшедший, – тем временем продолжал говорить Филипп размеренным спокойным тоном, выставив вперед руку в успокаивающем жесте и стараясь как можно тщательнее подбирать слова. – И все же иногда меня тянет прийти сюда и сделать вид, что я говорю с ним… Мне становится так легче, правда. Когда все это произошло… Я не мог смириться. Все вокруг говорили, что нужно время. Что пройдет месяц, за ним другой – и станет легче. Но это была неправда. Боль оставалась все столь же сильной, а чем больше времени проходило, тем больше я скучал по нему. Мы ведь были не разлей вода, несмотря на разницу в возрасте. Всегда и везде вместе… Мне не с кем было обсудить ту боль, что терзала меня. С отцом? Он и сам еле выкарабкивался, я сделал бы только хуже. Лучше бы не стало меня – ему было бы легче… Неважно. Матери? Точно нет. Как и бабушке с дедушкой – им и так самим было ох как нелегко. В общем, абсолютно все души не чаяли в Никите. И всем было безумно тяжело… Я искал и пробовал разные варианты. Но не помогало ничто. Даже на кладбище меня совершенно не отпускала боль, наоборот усиливалась – хотя везде советуют, что надо приезжать, как бы «выговариваться». Был период, когда я приезжал чуть ли не каждый день – пытался что-то почувствовать, стоя у могилы и не сводя взгляда с написанного на ней имени брата, но… все тщетно. Я словно запирался внутри себя, накапливал все больше и больше боли, горя и отчаяния. Конечно я понимал и боялся того, что это не может продолжаться вечно – в какой-то момент я осознал, что нахожусь в шаге от самой настоящей депрессии. Тогда и решил прийти сюда, на этот треклятый утес… На место, где все произошло. Это было в конце ноября, когда прошли уже поминки и на сорок дней – многие знакомые и дальняя родня обещали, что после отпустит, станет легче, – да и еще месяц сверху. Сев вот также, на самом его краю, я долго размышлял. О том, что зря тогда уговаривал его пойти на эту чертову прогулку и о том, что всем было бы намного легче, случись что-либо со мной, а не с Никитой… И опять же для отца было бы так лучше – брат всегда умел подобрать нужные слова, утешить его во время истерик матери. А я… что я могу? И в какой-то момент я представил себе, если бы Никита был здесь, рядом… Что бы он мне сказал? Простил ли бы он меня? Я вспомнил черты его лица, когда… когда он в последний раз уходил из дома. Во что был одет в тот роковой день… И вдруг словно увидел его образ: мне стало так спокойно, так хорошо! В тот день я наконец сумел выговориться, скинуть с плеч все то, что мучило меня. Даже попросить прощения за то, что, уговорил его пойти на эту прогулку…
Вновь на заволоченном черными тучами небе мелькнула витиеватая молния, и теперь почти сразу же раздался удар грома. Ветер начал усиливаться, с силой раскачивая кроны недовольно шумящих деревьев. Дождевые капли все быстрее падали на землю и были готовы вот-вот перерасти в самый настоящий ливень. Но Милана стояла, не шелохнувшись, и молча слушала рассказ Филиппа: полный грусти, боли и отчаяния, которые и привели их к этой ситуации.
– Затем я приходил на утес раз в месяц, в те моменты, когда становилось совсем невыносимо. И никому не рассказывал о своем… «методе» попытки душевного успокоения. Старался приходить под
