Утес над озером - Михаил Григорьевич Теверовский
– А что может в принципе быть?
– Понимаешь, она любит что-то выдумать себе и потом вариться в этой фантазии. Многие из этих фантазий уж больно сильно походят на все эти полные трагизма, смешанного с идиотизмом, истории из телепередач «Пусть говорят» и «Давай поженимся». Знаешь, по вечерам дома я всегда видел отца, читающего книгу, и рядом с ним мать, вперившуюся в экран телевизора, с которого доносились грязь, склоки и крики. И после в ее безумных изречениях я слышал чуть ли не под копирку взятые из этих ток-шоу цитаты. Например, когда она приходила с работы раньше отца, то любила усаживать нас с Никитой за кухонным столом, и начинать рассказывать о том, какие плохие наши дедушка с бабушкой. Как они были всегда против нее и пытались выжить из семьи, вплоть до того, что толкали на аборт при обеих беременностях. Иногда пугала нас с печальным видом, что отец обязательно нас бросит, отыскав себе жену помоложе – как делают все мужики… Особенно в ее глазах читалось удовольствие, когда начинал проворачиваться замок – это отец возвращался с работы. Дело в том, что мы всячески упрашивали ее не говорить ничего отцу, боясь, что это в самом деле приведет к конфликту, и он уйдет… Особенно сильно это пугало Никиту, в какой-то момент у него даже начался нервный тик. В итоге, когда он нервничает… нервничал, то у него дергалось левое веко. Когда я учился уже в девятом классе, во время одной из таких промывок мозгов, я не выдержал и наорал на нее. После чего просто ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Просил и Никиту не слушать, но он слишком сильно боялся, что если она не выльет всей это грязи на нас, то не сдержится и выскажет все отцу. И раз за разом он слушал.
– Ничего себе… – выдохнула Милана.
А Филипп тем временем продолжил рассказ. От нахлынувших воспоминаний его било мелкой дрожью, а взгляд стал жестким и наполнился лютой ненавистью.
– Поначалу я не знал, правду ли она говорит или все это – гнусный вымысел. Хотя чувствовал на интуитивном уровне, что скорее второе. А после начал понимать, что это за человек. Видел, как она не раз перевирала многие вещи, свидетелем которых был я сам. Например, отец как-то увлекся рисованием. Он сидел на стуле напротив картины, легонько раскачиваясь. А мать, вновь надумав какую-то очередную обиду, все кружила вокруг него как коршун, выговаривая и выговаривая свое недовольство. На очередную безумную реплику отец усмехнулся, и она, вмиг озверев, с диким воплем дернула спинку стула именно в тот момент, когда отец качнулся. Я своими глазами видел всю эту сцену и то, как его затылок пролетел в считанных сантиметрах от угла… Тогда у нее еще наступало просветление – она начала хлопотать, поднимать отца на ноги, спрашивать, в порядке ли он. И обвинять его, зачем он так сильно раскачался. Что-что, а признавать свою вину мать никогда не умела. Не помогли и наши с отцом замечания, что это она его опрокинула – мать заняла твердую позицию защиты, вылившуюся под конец в новые обвинения папы в том, что он настраивает меня против нее.
– А вы не пытались… обратиться к помощи профессионала?
Филипп в ответ на вопрос Миланы печально улыбнулся:
– Предлагали. И не один раз. У нас по закону человек должен либо сам решить, что ему нужна помощь, и не быть против лечения, либо представлять опасность для себя и окружающих. Чтобы можно было заставить его показаться специалисту. Но ты вспомни мое представление о психологах, тем более если брать услуги психиатра – а в ее случае явно нужен такой профиль. Она всегда отпиралась, аргументируя и тем, что отметку оставят, и ее с работы выгонят. И тогда, конечно же, муж, то есть мой отец, сразу же разведется с ней и бросит на произвол судьбы без гроша за душой. Ну и, конечно же, мать всегда волновал вопрос цены – типа зачем тратить деньги, лучше их копить, чтобы в будущем выжить. И да, самое забавное – я еврей лишь наполовину, по отцу. При этом отец никогда не отличался жадность, а вот мать… готова была за каждую копейку удавиться. В общем, у меня давно опустились руки. Нет смысла. А после того… что с Никитой случилось, пути назад вообще нет и быть не может. У меня уже давно по поводу поступков и мыслей матери лишь один вопрос – у нее правда шарики за ролики заехали или она просто издевалась всегда, получая от этого какое-то свое извращенное удовольствие?
Милана не знала, что ответить Филиппу. С одной стороны, она не могла и не имела права обижать его маму, с другой – тогда бы пришлось встать на ее сторону и начать переубеждать Филиппа… Он редко рассказывал что-либо о своей семье. Из коротких обрывков Милана знала лишь то, что Елена Алексеевна сумела выбиться из совсем дальней глубинки, поступив своими силами и умом в институт в Москве. Затем отучилась на красный диплом, каждый семестр получала повышенную стипендию. Еще и параллельно с этим успевала подрабатывать, не чураясь ни работы почтальоном, ни уборщицей. Что же могло произойти с этой женщиной?.. Милане становилось страшно от одной только мысли, что любой человек может в какой-то момент сойти с ума и делать больно родным и близким, совершенно не понимая этого.
– Знаешь, в детстве я жалел ее. Очень сильно, – после небольшой передышки внезапно продолжил рассуждать Филипп. – Она рассказывала о том, какой тяжелый был характер у ее отца. Что он гонял их с братом зимой по морозу, чуть ли не обещал поубивать – но не помню, чтобы мать говорила, чтобы он хоть раз на нее или бабушку поднял руку. А что не вяжется у меня в этой картинке больше всего, так это то, что мать утверждала, что ее брат всегда противостоял дедушке. И что между ними была страшная ненависть. И знаешь, что? Дядя назвал сына в честь дедушки. И ни разу от него я не слышал ничего плохо в его адрес…
– А сам ты застал дедушку?
– Когда совсем маленькие были, нас с Никитой привезли в гости. Забавная вышла история – Никита обожал с детства рисовать, а я криворукий в этом совсем. Дедушка такой молчаливый был, да и после всех рассказов матери мы
