Гоголь - Иона Ризнич
Никоша часто придумывал злые проказы. Любил он выделывать вот что: уснувшему днем приятелю взять и засунуть в нос «гусара» – то есть бумажную трубочку, наполненную нюхательным табаком. При глубоком вдохе табак этот попадал в нос и вызывал отчаянное чихание. Частым объектом для подобных шуточек становился некий Щербак – толстый увалень с большим подбородком. «Когда он, бывало, заснет, Гоголь намажет ему подбородок халвой, и мухи облепят его; ему доставался и “гусар”», – вспоминал сотоварищ.
А вот еще одна проказа, уже далеко не безобидная: среди учеников был один по фамилии Риттер – большого роста, чрезвычайно мнительный и легковерный юноша лет восемнадцати. У него был свой лакей, старик Семен. Гоголь, почувствовав чрезмерную мнительность товарища, заявил ему:
– Знаешь, Риттер, давно я наблюдал за тобою и заметил, что у тебя не человечьи, а бычачьи глаза. Но все еще сомневался и не хотел говорить тебе, а теперь вижу, что это несомненная истина: у тебя бычачьи глаза.
Он несколько раз подвел Риттера к зеркалу, заставляя пристально всматриваться, и все уверял, что глаза у него бычьи. Риттер очень расстроился и ночью не мог заснуть. Потом он разбудил Семена и спросил, точно ли у него бычачьи глаза.
Подговоренный Гоголем лакей ответил:
– И впрямь, барин, у вас бычачьи глаза! Ах, боже мой! Это Николай Васильевич Гоголь сделал такое наваждение!
Риттер окончательно упал духом и растерялся, он все плакал и твердил, что у него «бычачьи глаза». Растерянность его дошла до того, что юношу пришлось отправить в больницу, в которой он пробыл целую неделю.
Другого своего товарища по фамилии Бороздин Гоголь принялся высмеивать за слишком короткую стрижку. Он прозвал его Расстригою Спиридоном[13], а потом как-то выставил в гимназической зале плакат, который смастерил сам, с изображением черта, стригущего дервиша, и со следующим акростихом:
Се образ жизни нечестивой,
Пугалище дервишей всех.
Инок монастыря строптивой,
Расстрига, сотворивший грех.
И за сие-то преступленье
Достал он титул сей.
О, чтец! Имей терпенье,
Начальные слова в устах запечатлей.
Смеялся Гоголь и над учителями. Однажды, передразнивая учителя физики, горячо любимого Шапалинского, он попался ему на глаза, за что последний, сильно рассердившись, схватил его и долго тряс за плечи.
Но обычно Никоше удавалось выходить сухим из воды, даже когда он попадался на том, что прогуливал лекции. Пансионер Яновский любил бродить один по пустынным коридорам лицея, наслаждаясь тишиной. Завидев директора Ивана Семеновича Орлая, Гоголь не прятался, шел прямо к нему навстречу, раскланивался и докладывал: «Ваше превосходительство! Я сейчас получил от матушки письмо. Она поручила засвидетельствовать Вашему превосходительству усерднейший поклон».
Душевно благодарю! – обыкновенно отвечал Орлай. – Будете писать к матушке, не забудьте поклониться и от меня и поблагодарить.
И Гоголь продолжал свою прогулку по коридорам. Однако если он натыкался на Билевича, то все обстояло куда хуже. «…Проходил мимо нас по коридору ученик 8-го класса, пансионер Яновский, который на вопрос мой, почему он не в классе, отвечал, что в 8-м классе учения нет…» Ответил – и пошел дальше. Но Билевич усмотрел в таком ответе неуважение: Гоголь то ли не остановился для ответа, то ли не поклонился, то ли слишком быстро продолжил свой путь… И это послужило поводом для очередной кляузы.
Гоголь и церковь
В числе странностей Гоголя было много его своеобразных взглядов на все то, что общество признавало для себя законом. Подчинение авторитетам молодой Гоголь называл недостойным делом, от которого надо было избавлять себя мечом мысли.
Ему не нравились церковные обряды и показная религиозность. Он не клал перед алтарем поклонов, но молитвы слушал со вниманием, иногда даже повторяя их нараспев. Гоголь знал псалтырь наизусть и всегда замечал, если дьячки ошибались или читали невнятно, стараясь скрыть свое незнание текста.
Из-за этого однажды вышел казус: недовольный пением дьячков, Никоша, не спросясь у священника, зашел на клирос лицейской церкви и стал подпевать обедню, ясно и четко произнося слова молитв. Он очень старался. Но священник же, услышав ломающийся подростковый голос, выглянул из алтаря и велел мальчику уйти. Гоголь страшно разобиделся и перестал ходить в церковь. Священник сделал ему выговор, наложил епитимью, которую Гоголь выполнять отказался, за что ему в «поведении» была поставлена единица.
– Хорошо, что не двойка; единицу-то хоть можно принять за туза, а двойка так и останется двойкой, – отреагировал юноша.
В церкви молодой Гоголь ощущал себя ближе к народу, нежели к знати. Он любил проталкивать вперед мужиков со словами:
– Тебе бог нужнее, чем другим, иди к нему ближе!
А если он видел, что у бедняка нет денег на свечку, то давал из своего кармана со словами:
– На, поди, поставь свечку, кому ты желаешь, да сам поставь; это лучше, чем кто другой за тебя поставит.
«Гоголь торжествовал, что его цель была достигнута, и мужик подошел к алтарю, опередив все мундиры, стоящие перед амвоном. Ему только того и нужно было, чтобы мужик потерся своим зипуном о блестящие мундиры и попачкал их своей пыльцой», – вспоминал Любич-Романович.
Симуляция или помешательство?
Одно дело – высмеять соученика, а совсем другое – учителя, и уж совсем-совсем другое – сатирически изобразить предводителя местного дворянства. Однажды Гоголь написал сатиру уже не на сверстников, а на всех жителей города Нежина, озаглавив ее: «Нечто о Нежине, или Дуракам закон не писан». Сатира эта не сохранилась, но товарищи Гоголя успели ее прочесть и хохотали от души. Надо сказать, что Гоголь потом очень стеснялся этого своего сочинения и под разными предлогами выпрашивал у товарищей все имевшиеся у них копии, а получив – сжигал их. Но это потом, а тогда мальчик ощущал себя великим остроумцем.
Понятно, что при такой склонности к злому юмору, при не совсем ясном понимании, что можно делать, а чего нельзя, Гоголь
