Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

Целую тебя и всех.

Твой папа.

4

30 октября 1949

Дорогая моя доченька, вчера получил твое письмо, хотел сразу ответить, но все время мешали. И сегодня с утра гости. Только что уехала Анютка[158], которая собиралась к нам еще вчера, в субботу, явилась в воскресенье, сегодня, пробыла два часа и уехала на заседание.

Спасибо тебе за письмо, Натуся. Помни только, что я взял с тебя слово писать мне правду, всю правду, без умалчиваний.

Рад, что ты чувствуешь себя счастливой. Насчет занятий я вот что тебе скажу. Великая сила — упражняться в чем-нибудь. Я сделал это открытие случайно мальчиком. Идя домой из реального училища, я читал вывески задом наперед. Например: яифарготоф артеп анихум. И через месяц примерно заметил, что мгновенно, как будто даже без всякого участия сознания, могу вывернуть любое слово наизнанку. Это свойство сохранил я до сих пор. Только теперь я могу сказать мгновенно задом наперед только короткие слова. Односложные. Рассказываю я это к тому, что занятия не даются тебе пока что временно, по отсутствию гимнастики. Не сдавайся, упорно занимайся химией и физикой, и все пойдет отлично. Все уложится в голове. А голова у тебя хорошая. Сколько, к примеру, стихов ты знаешь, не уча их наизусть. Да и понимаешь ты самые сложные вещи, если не внушать тебе заранее, что того-то и сего-то уж тебе не понять никак.

И второе — иногда человек опускает руки не потому, что не выходит, а потому, что так спокойнее. Помни, что тебе в этом направлении я успокоиться не дам. У меня есть своя профессия, но и то отсутствие высшего образования, отсутствие навыков работать систематически — мешает иногда ужасно.

Прости, что пишу такие общеизвестные вещи. Мне просто хочется напомнить, что их общеизвестность не мешает тому, что они совершенно верны.

Биологический факультет интересен, но — смотри! Обратно ходу не будет!

Напоминаю Олегу[159], что он обещал показать тебя сердечнику.

Когда пойдешь к зубному врачу?

Больше не буду писать о неприятных вещах.

У нас с 29-го числа — морозы. 5–6 градусов. Небо ясное. Хожу гулять знакомыми тебе дорогами и все думаю, думаю о тебе, говорю тебе целые речи, которые ты никогда не услышишь, потому что в них, надеюсь, миновала надобность. Вел я их до твоего последнего письма. Умоляю тебя — держи меня в курсе всех своих дел. И помни, что я всегда с тобой.

С бабушкой[160] говорил по телефону. Она ужасно без тебя скучает. Если будет хоть маленькая возможность, я привезу ее в Москву. Пусть поживет у сестер и повидает тебя.

В начале ноября я вряд ли попаду в Москву. Приеду, когда кончу пьесу, а у меня пока что готов только первый акт. Второй и третий только набросаны. Впрочем, может быть, я привезу ее в театр в черновом виде. Во всяком случае это будет, очевидно, не ранее 15-го ноября.

Если же будут деньги, то, вероятно, я не выдержу и приеду к тебе еще раньше.

Вопрос о переезде в Москву у нас встал снова на очереди. Этот вопрос в принципе решен. Думаю, что в конце концов мы переедем. Даю тебе слово, что все будет сделано для этого[161].

Когда же у вас будет телефон? Неужели нет надежды?

Ну — целую тебя, доченька. Привет всему семейству. Следующее письмо напишу дня через три, чтобы не было таких больших перерывов в нашей переписке.

Очень прошу тебя, позвони Наташе Григорьевой[162]. У Олега записан ее телефон. Приеду — поведу тебя к Маршаку.

Еще целую.

Твой папа.

5

9 ноября 1949

Дорогая моя доченька, письмо твое от 3-го я получил в первый день праздника. Я уже начинал беспокоиться. Виною тому была отчасти Ганя[163], которая звонила, что ты не отвечаешь на ее письма и телеграммы, что она вынуждена была написать открытку Гале[164], что... и так далее и так далее, без конца, со все возрастающей силой негодования и мрачности. Ганю я успокоил, насколько это возможно, сказав, что Герман перед отъездом своим из Москвы видел тебя на улице с Олегом, что письма от тебя приходят веселые, что, несомненно, у тебя все в порядке. И успокоив ее, рассудку вопреки, заразился, как это бывает, ее беспокойством, хотя знал отлично, что все это у мамы, так сказать, стихия. Игра природы. Но во всяком случае я обещал ей, что повлияю на тебя в отношении точности и быстроты в переписке. Влияю.

Твое письмо меня вдвойне обрадовало. И написано оно очень хорошо (военную группу Олега и всю вечеринку, и самого Олега я увидел так ясно, будто сам присутствовал у вас в тот день), и настроение у тебя, как мне показалось, хорошее и здоровое. А больше мне ничего и не надо.

Герман и в самом деле уверял меня, что видел, как ты с Олегом входила в Художественный театр. Он будто бы окликнул тебя, ты будто бы оглянулась, но его не заметила. Думаю, что он ошибся или приврал, зная, что мне будет приятно услышать, что ты веселая и довольная шла в театр. Ведь по твоему письму выходит, что ты только собираешься во МХАТ?

Очень рад, что весь день занята и чувствуешь себя нужной и ответственной особой. Без этого и в самом деле жить трудно. Это я не шутя говорю.

Мы живем по-прежнему, 6-го ноября исполнилось два месяца с тех пор, что мы в Комарово. За это время я только одну ночь провел в городе.

Погода стоит удивительная. Такая удивительная, что мы начинаем тревожиться. Почки на сирени — зеленые, вот-вот раскроются. Распустились барашки на вербе! Идут теплые весенние дожди. Часто бывает солнце. Спроси Олега — не отразится ли это вредно на нашем саде? Катюшу особенно тревожит земляника, которая выбросила множество новых листиков.

Я работаю. Переменил ленту на машинке, что ты, вероятно, заметила уже. Пьеса как будто получается. Это сказка: «Каменные братья»[165]. В этой сказке Баба-Яга превращает в камень братьев, которые пошли искать счастья и доли. На розыски отправляется не третий брат, как это обычно бывает в сказках, а мать. Женщина смелая, живая, веселая, она после ряда приключений побеждает Бабу-Ягу и всех врагов. Вот и все. Никому не рассказывай пока об этом. Я из суеверия последнее время не люблю рассказывать о своей