Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

на свежую голову я прихожу к заключению, что материал обнадеживающий. Честное слово. Альтисидора имеет в своей внешности нечто аристократически-увядающе-прелестное. Как она разговаривает? Я представляю, как Вам трудно, и все же завидую. В тишине моей есть нечто угрожающее. Чудится, что больше ничего и не будет интересного. Вы просите передать привет Державину, а он так плох, что к нему даже не пускают. Боятся самого плохого. Разговаривал я с Дембой о Москвине. Он говорит, что все идет значительно лучше, чем он предполагал. Если бы не слабость сердечной мышцы, вызванной не инфарктом, а общим переутомлением, то он уже разрешил бы ему садиться. Кардиограммы лучше с каждым разом.

Надя вся в монтировках[230]. Вчера проезжала через Комарово в поисках натуры. Вез ее Ваш любимый артист Кадочников[231]. На собственном «ЗИМе» мышиного цвета.

Вот и все новости.

Я пробую писать сценарий, начало которого Вы видели[232]. Сейчас главная задача сделать его таким, чтобы сокращения не требовались.

Ездим на бывшей Колиной[233] машине. Он заезжал, но мы были в это время в городе. Он всем рассказывает, как пострадал во имя искусства, упав с Росинанта. Натуралистические подробности скрывает. Может быть, они войдут в том или ином виде в его дневник.

Целую Вас. Привет Валентине Георгиевне и Сашке. 29/V [19]56.

Ваш Е. Шварц

24

(Ленинград. 14 июня 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович! Мне приказано опять лежать две недели, что меня начинает злить. Лежу не строго. Дембо охарактеризовал состояние как «пижамный режим». Но все равно — противно. Был у меня Коля. Я послал с ним Вам поклон. Сегодня звонила мне по Вашему приказанию Ирина Диомидовна[234] (так, кажется?). Спасибо. Вдруг повеяло жизнью. Она сказала, что когда она уезжала, то Вы «осваивали каторжников». И что Вы решили выбрать в Альтисидору цыганку. И то и другое меня обрадовало.

Очень жалею, что не мог посмотреть привезенного ею материала. Но слухи до меня дошли хорошие.

У Державина был консилиум. Установил, что ему несколько лучше. Германа не вижу. Он перебрался с Хейфицами в Александровку. Больше новостей нет.

Я понемногу работаю.

Вашим письмам так радуюсь, что осмеливаюсь, хоть и знаю, как Вы заняты, попросить: пишите!

Целую все семейство. Жду писем 14/VI [19]56

Е. Шварц

25

(Комарово. 16 июня 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович, я, вопреки приказанию Дембо, — сбежал в Комарово. В городе стало слишком уж уныло. И Вам знакомо это откладывание освобождения от больничного режима с недели на неделю — нет ничего более оскорбительного. И вот я бежал. Тем более что литфондовские врачи разрешали переезд с тем, чтобы я в Комарово продолжал лежать. Еще две недели. Что я более или менее выполняю.

Ну вот мы и стали лицом к лицу с вопросом о сокращениях.

Ваше присутствие — необходимо.

У меня есть глубокое убеждение — возможен только один вид сокращения — вместо длинных сцен заново писать более короткие. Механические сокращения — убийственны. Может быть, писать совсем новые сцены, над чем я и думаю. Но мешает мне следующее: вероятно, и у Вас были какие-нибудь постановочные и литературные идеи. А вдруг я подорву какие-нибудь намерения, уже установившиеся? И так далее и тому подобное.

Кончаю — у меня Михаил Соломонович[235], который спешит.

Целую Вас. Почему не ответили Вы мне на мое последнее письмо? Мне это вредно.

Привет Валентине Георгиевне и непочтительному Александру Григорьевичу. 16/VI [1956].

Ваш Е. Шварц

26

(Комарово. 3 июля 1956 г.)

Дорогой Григорий Михайлович, вчера заходил Шостакович. Выглядит он очень худо, перенес на ногах воспаление легких, все время кусает себя за пальцы и стучит по виску. Был снисходителен, но ни слова не сказал о музыке к «Дон Кихоту», а я не спросил.

Пытался узнать по телефону у Нади, не видал ли кто последнего материала с каторжниками, она ничего не знает. Снимает ежедневно в Юкках натуру с утра до вечера.

Меня опять укладывали на три дня, что мне надоело. Я убежден, что будь я с Вами в Ялте или останься я в городе, то все было бы хорошо. Комарово — место для меня вредное, но сила инерции держит меня тут как пришитого. Очень огорчился, узнав, что Вы себя плохо чувствуете. Москвин ходит. Решительно отказывается ехать в санаторию в Мельничные Ручьи, а ищет комнату с пансионом, которых в окрестностях Ленинграда не существует. Я пытался найти ему комнату вблизи ВТО[236], где он мог бы кормиться, но это не удалось. Разговаривал с ним несколько раз по телефону. Тон обычный. Не то фельдфебель, не то Вольтер. Дембо считает, что он скоро может приступить к работе. Относительно скоро. Кажется, он говорил: в октябре.

Дом Творчества[237] разрушен до основания, отчего гостей у меня не бывает. И это раздражает меня больше, чем избыток гостей.

Работаю медленно и плохо, но все-таки работаю. Вчера заезжал в Александровку к Герману. Устроились они там, на мой взгляд, крайне неудобно. Не поймешь, где кончается территория Хейфицев и начинается Германов. Похоже на коммунальную квартиру. Но Герман прочел мне начало повести, очень хорошей. Просто отличной. Написано в полную силу, как в юности. Вот и все новости.

Целую Вас. Привет всему семейству. Пишите, пожалуйста. Очень прошу.

Е. Шварц.

27

(Ленинград) 26/VII [1956]

Дорогой Григорий Михайлович!

Погода такая, что я уже несколько дней сижу в городе, и только сегодня, с большим опозданием, привезли мне с дачи Ваше письмо. Очень я огорчен тем, что Вы слегли. И без того от холода и дождей ощущение отвратительное, угрожающее, а тут еще плохие новости. Впрочем, утешил меня материал, который я опять смотрел без звука (звук в Москве!). Работаете Вы в полную силу. Нельзя не устать. И я внушаю себе, что болезнь Ваша просто переутомление, которое пройдет.

Баратория очень хороша. Никаких замечаний не могу из себя выжать.

Каторжники понравились мне меньше. Мне показалось, что они теряются, когда проходят мимо скалы. Сливаются с ней. И когда разговаривают с Дон Кихотом, их не различаешь. Впрочем, тут, очевидно, виною отсутствие их голосов. Дуэль Дон Кихота со стражником ничем не кончается, так что мне показалось непонятным, что заставило каторжников расхрабриться и разбить цепи. Впрочем, монтаж, кажется, еще приблизительный.

Но, несмотря на это все, в кусках есть та особая, лично Ваша, значительность манеры, которая так нравилась