Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

спустился к морю. Торосы все стоят, только приобрели спокойные, даже величественные очертания. Еще вчера чувствовалось, что ледяная гряда эта нагромоздилась, вздыбилась только что. А сегодня можно поверить, что гора эта так и возвышалась тут целые века. Вот и все, что сделали с ледяными горами два дня жары. И лед за отмелями темнеет, но держится. Однако какая-то подвижка этих ледяных полей происходит. Было очень тихо, и несколько раз явственно слышался стеклянный звон. Поднимаясь, я еще раз пожалел, что расхвастался, рассказал о прошлогоднем разговоре о камнях[72], деревьях и море с невидимым собеседником. С тех пор так и не завязывался у меня разговор, а ведь камни, как тогда было открыто, и в самом деле — воспоминания. Недаром от старости, от древности не деревянеют, не растворяются, не испаряются, а именно каменеют.

1 мая 1951

Приехали вчера. Небо чисто, солнце, но уже в одной рубашке не выйти. Вечером у Смирнова слушал музыку[73]: тройной концерт Бетховена, симфония Шуберта (це дур), трио Шумана и квартет Моцарта. Перед началом по моей просьбе Дмитрий Константинович сыграл мне «Grillen». Я не слышал этой вещи очень, очень давно. На меня сразу пахнуло Майкопом, двенадцатым годом и сегодняшним ощущением от него, образовавшимся после рассказов Наташи Соловьевой[74] в Москве. Как будто сразу увидел человека и стариком, и мальчиком, причем не хочется знать, в котором качестве он и есть он. Страшно узнать. Домой шел от Смирновых около двенадцати. Увидел слишком уж светлое небо над деревьями на севере. И вдруг догадался — северное сияние. А оно все разрасталось да ширилось. Сияющее полукругом облако легло в самом зените, полыхая. Потянулись лучи от всей северной части горизонта. Небо изменилось. Знакомые звезды мерцали теперь далеко за светящимися, пульсирующими или дышащими прозрачными полями. У нас были Рахмановы и Пантелеев, играли в карты. Я их поднял. «Ох! — сказал Рахманов во дворе. — Действительно!» И тут же со своим недоверием ко всему, хотя бы скромно радующему, добавил: «Это просто прожектора». Через минуту, однако, он признал, что полукруглое, полыхающее в зените облако никак не похоже на прожектор. Вот и прошел первый день праздника. Народу меньше, чем мы боялись. Вероятно, оттого, что погода хороша, приезжие разбредаются по лесам, а не толпятся у шалмана... У меня есть твердое решение изменить плавное течение жизни, заставив себя работать больше, чем хочется. В отношениях со старыми друзьями этот порядок как будто наметился. Их стало поменьше. Мне не грустно и не весело.

24 июня 1951

Сегодня ровно год, как я решил взять себя в руки, работать ежедневно и уж во всяком случае во что бы то ни стало вести записи в своих тетрадях, не пропуская ни одного дня, невзирая ни на болезнь, ни на усталость, ни на какие затруднения. Впервые за всю мою жизнь мне удалось придерживаться этого правила целый год подряд. И я доволен и благодарен. Худо ли, хорошо ли, но мне удалось кое-что рассказать о моей сегодняшней жизни, значит, этот год не пропадет так бесследно, как предыдущие. И я решился за этот год на нечто более трудное. Я стал записывать о своем детстве все, что помню, ничего не скрывая и во всяком случае ничего не прибавляя. Пока что мне удалось рассказать о себе такие вещи, о которых всю жизнь я молчал. И как будто мне чуть-чуть удалось писать натуру, чего я никак не умел делать. Начал я записи в субботу 24 июня прошлого года. А сегодня у нас воскресенье. Год, прожитый с тех пор, был очень, очень уныл. Я что-то очень уж отрезвел. Боюсь, что поездка в Москву, завершившая мутную, унизительную зиму, что-то сдвинула в моей душе. Я как бы растянул душу или вывихнул. Впрочем, я ни за что не хочу смотреть фактам в лицо. Пока что я не верю, что мне пятьдесят четыре года: жизнь продолжается. Впрочем, сегодня по случаю годовщины мне не работается.

28 июня 1951

Очень беспокоит меня Наташа. Сегодня у нас 28-е, завтра она должна уже вернуться в Москву. Я получил от нее только одно письмо от 11 июня. Смутил меня московский штемпель на письме. А вдруг она не поехала на практику? Словом, душа все болит и болит. Несколько дней сочинял я письмо Олегу и в воскресенье послал его, отлично понимая, что никакими письмами дела не поправить. А тут усложняется еще вопрос с приездом Наташи. Мотя наша вышла замуж и едет в субботу к себе в деревню за вещами. Работает она у нас теперь приходящей. Наташе трудно будет без Мотиной помощи. А Катя прихварывает. Все запутано и перепутано, и трудно понять, как все оно развяжется. И ко всему этому не ладится у меня III акт пьесы. Как дойду до царя Золотого Царства, так стоп и ни с места. Лето странное, холодное и сухое. Катюша проводит в саду очень много времени, и он выглядит отлично, дачники все останавливаются у забора и любуются. Но сирень у нас только-только отцвела. Земляника, судя по моим же записям, созрела к 25 июня в прошлом году, а сейчас она еще вся в цвету. Позавчера был такой жаркий день, что мы едва не задохнулись. (Мы с Катюшей в понедельник поехали в город, а вернулись во вторник. Там, в городе, мы и задыхались.) Вчера прошел дождь, недостаточный для того, чтобы полить сады. А сегодня вдруг стало холодно. Вдали погромыхивало, сверкали молнии. Несколько раз чуть крапал дождь. Я спустился к морю. Ветер юго-западный. Буря. На миг я стал поспокойнее, погода была утешительная. Но к вечеру боль опять разыгралась. Между Зеленогорском и Ленинградом строят электричку. Уже стоят столбы вроде Эйфелевых башен, настилаются высокие железобетонные платформы. Когда я пишу это, на путях моторная дрезина, привезшая кран, гудит не по-сухопутному, а по-морскому, пароходным голосом. Громко переговариваются рабочие. Передо мною стоят в синей вазе люпинусы, а на столе у кровати в высоком (неразб. — Ред.) стакане — белые розы. Вот как, значит, кончается сегодняшний день, точнее ночь — сейчас половина третьего.

21 июля 1951

Я опять ужасно запутал свои литературные дела. Пантелеев дал мне прочесть свою повесть. Прочел пока одну главу. Кое-что есть. Но очень много дубового. У него, как у всех одиноких и замкнутых на семь замков художников, образовались свои каноны,