Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
В этот первый сезон я станцевала свыше двадцати сольных партий. В том числе Машу в “Щелкунчике”, “Шопениану”, одного из трёх лебедей в “Лебедином озере” и фею Сирени в “Спящей красавице”. Все эти партии я разучила под руководством Агриппины Яковлевны. Это очень много для первого сезона, и я обязана этим целиком Вагановой, её мудрому насыщенному классу и учению».
На пожелтевших от времени отпечатанных листках есть приписка от руки. «В “Шопениане” мазурку А. Я. поставила мне так, как танцевала сама, введя ряд изменений, вопреки указаниям Монахова. Я танцевала по-своему, по-вагановски. Все участники “Шопенианы” очень хвалили и говорили, что не ожидали от меня таких танцев и что это результат работы с Вагановой. И я в этом убеждена».
Вагановская мазурка в «Шопениане» вызвала, конечно, недовольство репетитора Плисецкой в Большом. «Монахов был недоволен моим “своеволием”».
Ну что мог поделать Монахов? Выйти на сцену вместо неё? Вряд ли.
В чем-то, конечно, Монахова, бывшего танцовщика из Ленинграда, можно было понять. Он, можно сказать, выдвинул молоденькую Плисецкую, – и она с лёту, за две репетиции, выучила прыжковую мазурку в «Шопениане». И танцевала её с неизменным успехом.
«Прыжком меня природа не обделила, и я перелетала сцену за три жете. Так поставлено у Фокина, и это делают все балерины. Но я намеренно старалась в пике каждого прыжка на мгновение задержаться в воздухе, что вызывало у аудитории энтузиазм. Каждый прыжок сопровождался крещендо аплодисментов».
Этот трюк настолько понравился зрительному залу, что на «Шопениану» стали ходить из-за Плисецкой. Как признавалась Майя, можно было и нос задрать.
Но тут на одном из спектаклей она увидела в директорской ложе саму Ваганову. После спектакля та даже пришла на сцену, Майя ей явно приглянулась. Но опытный глаз педагога всегда видит: можно ещё лучше! На следующий день они уже репетировали. Агриппина Яковлевна, как выражалась балерина, буквально «позолотила» её танец: поменяла ракурсы поворотов, положение головы и абрисы рук… Всё было по делу, в самое яблочко. Она помогла балерине справиться с моментами, которые требовали изысканной филигранности. Плисецкая просто расцвела на сцене. Зал бисировал. Все поздравляли. Кроме репетитора Монахова. Он обиделся. Страдало самолюбие.
А тут Майя то ли на репетицию опоздала, то ли не там расписалась в явочном листе, в общем, нарушила дисциплину. И понеслось. Помреж написал рапорт, комсомольское бюро подсуетилось наказать несознательную комсомолку. На театральной доске объявлений было вывешено комсомольское взыскание. В итоге Плисецкая лишилась подарка от американского президента Рузвельта: банки тушенки и шерстяной юбки (так американцы помогали Стране Советов в войне).
Но вошедшую во вкус балерину было не остановить: на сцене Плисецкая была неукротимой. Если и подчинялась, то только тем, кому доверяла. Поэтому продолжала танцевать мазурку так, как танцевала Ваганова.
Они, Плисецкая и Ваганова, явно нашли друг друга, что совсем нечасто случается в балете.
«Эти уроки я запомнила на всю жизнь. Они как бы вошли в моё тело, в моё существо навсегда. Если что-нибудь не выходит, если встречается какая-нибудь трудность, я сейчас же представляю, что сказала бы Агриппина Яковлевна. Удивительно точно она всё видела и так же точно безошибочно направляла учеников. Её замечания настолько “попадали в точку”, что человек сразу становился на ноги.
Дело было в том, что её замечания были основаны на абсолютном знании законов классического танца, на пристальном изучении индивидуальных особенностей ученицы и поэтому неизменно попадали в цель. Иной раз бывает так, что окружающие танцовщицу коллеги, педагоги, друзья подсказывают, что ей надо делать. Она тренируется годами, а разъяснить существующие недостатки всё-таки не могут. Агриппина Яковлевна приходила, говорила только одно слово, и всё становилось на место.
Ни один педагог классического танца в мире не знает, не видит причин исправить исполнение так, как она умела это делать, увидеть, как умела видеть она. Указать, как именно нужно исполнить ту или иную комбинацию или “па” с абсолютной точностью и без ошибок, могла только Агриппина Яковлевна.
Она научила меня технике и правильности танца. Научила умению контролировать свои мышечные ощущения. Большие сложности становились простыми и легко преодолимыми в её объяснении. Её “попадание в точку” напоминало мне искусство больших хирургов. Её замечания не нужно было анализировать, – это была аксиома, не требовавшая доказательств, не нуждавшаяся ни в продумывании, ни в анализе. Если она так сказала, это должно было выйти. Если не вышло, – значит, это движение было исполнено не так, как она сказала. Объясняла она так просто, что диву давались, как это мы сами не догадались. Но ведь всё гениальное очень просто».
Плисецкую трудно было чем-то поразить. А вот Вагановой это удалось раз и навсегда. Проникновенным пониманием искусства, классического танца во всех его проявлениях. Знанием человеческого тела и его возможностей. Это знание, по мнению Плисецкой, и стало той основой, опираясь на которую Ваганова выработала собственную систему классического танца, значение которой выходит далеко за пределы национальной школы. Учеников с недостаточными способностями она делала ведущими артистами балета с высокопрофессиональной школой.
«Одарённым от природы она давала абсолютное умение своим телом преодолевать любые трудности, создавать художественные образы, не тратя сил на технические моменты.
Ваганова недолго служила в Москве в Большом театре, но всё же того, что я получила от неё, хватит на всю жизнь, каким бы незначительным ни был проведённый в её классе срок. Я занималась меньше всего, а отдала она мне больше всех.
Именно Ваганова показала мне, что такое стиль.
Расставаясь, Агриппина Яковлевна говорила мне, что после Марины Семёновой у неё не было такой ученицы и что ей очень хотелось бы продолжать работу со мной. Она обещала сделать из меня “такую балерину, какой в мире ещё не бывало”.
Я знаю, что я бесконечно много приобрела бы от длительного общения с Агриппиной Яковлевной, и скорблю, что обстоятельства разлучили нас. Но нас разделяло только расстояние. Дружба наша сохранилась».
Однажды Плисецкая спросила Уланову, сколько та занималась у Вагановой. «Года два», – ответила Галина Сергеевна. На самом деле намного больше. Именно Ваганова вывела Уланову на большую сцену. Как говорила Плисецкая, Галина Сергеевна ходила заниматься к Вагановой и плакала, трудно было, но понимала – без такого педагога, как Агриппина Яковлевна, настоящей балериной не быть. Правда, когда в 1937 году на собрании театральной труппы встал вопрос, работать ли Вагановой дальше художественным руководителем Кировского театра[2], Уланова была среди тех, кто выступил против. Мол, и творческая обстановка не та, и роли молодёжи не даются… У педагогов, даже самых знаменитых, судьба такая. Не все ученики остаются благодарны.
Возможно, Ваганова осталась бы в Большом работать и дальше, и тогда не сильно любившая дисциплину Плисецкая прилежно ходила бы к ней в класс… Но Ваганова была остра на язык – и как-то в своей простецкой манере высказалась о жене главного балетмейстера Большого театра
