Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

предложили поехать на Семь озер. Я героически отказался и довел номер до конца. Лифшицы отвезли нас в город, и я передал номер Леночке и Ускову. Мои предчувствия относительно Райкина начинают сбываться. В Москве просто испугались, когда они приехали в назначенный срок с готовой пьесой. Потом под нажимом Райкина, которому надо начинать репетировать — труппа вернулась из отпуска, — согласились назначить читку. Она состоялась, но Холодилин, от которого зависит разрешение пьес, на читку не явился по уважительным причинам... На читке присутствовали люди не только не имеющие права разрешать или запрещать, а просто посторонние Комитету. Например, Масс и Червинский[81]. Разговор получился неопределенный, отчего нежный Райкин растерялся и стал признавать свои ошибки, чего никто не хотел. Словом, яма, с которой начались наши отношения, оказалась вещей. Сегодня вернулись в Комарово. Писал. Гулял с Томкой. Совсем уже осень. На душе мутновато из-за Райкина. Зачем влез я в это дело?

28 октября 1952

Приехал Легошин[82], который хочет, чтобы я написал ему заявку на сказку о мире. Срочно. И при этом отнял у меня полдня... Когда я в половине восьмого провожаю Легошина на станцию, вижу северное сияние. При этом часть неба на северо-западе не белая, а в розовых лучах. Продолжается недолго. Но когда я около десяти иду с Томкой гулять, меня поражает странное явление. В лесу светло. Как перед рассветом. Луны нет. Видны звезды. Северное сияние погасло, и все-таки в лесу светло, как бывало в летние ночи. Точнее, в августовские. Ловлю себя на мысли, что если происходит космическая катастрофа, то я не обязан буду дописывать Райкину пьесу. Но все остается на месте. Я обязан.

1 ноября 1952

Около двенадцати часов приехали Зон и Кадочников[83] на машине последнего. За последние десять лет у Кадочникова (или Кадошникова?) накопилось множество материалов. Обыкновенно актер в некоторых отношениях похож на автомобиль. Везет более или менее, куда направляют. Но самые сильные из них от этого начинают страдать. Пробуют режиссировать. Или, как дикие слоны, ходят вне стада, как Чирков, Бабочкин, одно время и Черкасов. В театре им тесновато. Они чувствуют, что не целиком выражают себя. И начинают искать способы выражения. Таков и Кадочников. Это единственный актер, вставки которого, образовывающиеся (опять ужасно пишу) в процессе репетиционной работы... Словом, он вставлял слова и целые фразы в свои роли, и я утверждал ему эти вставки. Он хочет использовать свои заметки за последние годы. Этот в высшей степени производительный человек никогда в жизни не сидел без актерской работы в чистом ее виде, но ему, видимо, не хватало ее. Он вел дневники, делал записи. И очень хорошо и свободно. Он их частично рассказал, частично сыграл. У него уже есть двухчасовая актерская программа. Эстрадная, хотел я сказать. В ней он рассказывает, как «создавал» свои актерские образы. Теперь он хочет, чтобы я написал ему новую программу из вещей, которые он записал. Не из вещей. Из людей. Совсем не работает голова. Заявку по Ликстанову я доканчивал сегодня[84] утром, встав на рассвете. А лег в половине четвертого. Словом, я согласился работать для Кадочникова. Сделать «Актерский дневник», который не читается, а играется. Он подвез нас в город. Разговор с Зоном о пьесе. Театр, оказывается, очень хочет, чтобы моя пьеса у них шла. Зон сомневается во втором и третьем актах. А вдруг переделки, которые он предлагает, ни к чему? Перегрузка пьесы, может быть, не недостаток?

7 ноября 1951

Праздник. Радио. Музыка. Грузовик, украшенный фанерными знаменами, проезжает по Морской улице. Это комаровских детей возили в Зеленогорск. У нас гостит Лиза Уварова. Приехала вчера. Сейчас сидит и читает мою пьесу. Вчера мы гуляли с нею по морю. У берегов оно подмерзло. Был отлив, и камни, как всегда, были в ноябре после морозов, как я писал уже в прошлом и позапрошлом году, как бы в ледяных шатрах или футлярах. И вдруг Лиза сказала: «Камни как в целлофане». И я огорчился. Я по путанности своей не нахожу нужное слово, а это дурной признак для работника моей специальности. Чего только я не писал, а ощущение передается просто: камни как в целлофане. Не в шатрах, не в коробках из ледяной фанеры дело, а надо сказать: «Камни как в целлофане». И дело сделано. Я огорчился.

16 декабря 1951

Вчера мы приехали в Ленинград — сегодня выборы судей. Приехали утром. Точнее, я приехал утром. Ночи не спал по непонятным для меня причинам. Совсем не спал. С вокзала поехал в Союз взять справку для обмена паспорта, он у меня кончается. Срок ему приходит завтра.

17 декабря 1951

К часу отправился я в театр смотреть репетицию в райкинской труппе. Привело это к тому, что меня попросили переписать еще две сцены. Ночью пришли ко мне Райкин и Акимов. Обсуждали, что делать. Что переделывать. Сидели до трех. А я не спал ночь до этого. Уснул в пятом часу. Встали в десятом. Потом отправились мы голосовать на наш избирательный участок, который помещается в Управлении по делам искусств. Потом я сел за работу. В три часа пришли Акимов и Райкин, и я сдал им половину переделок. Вечером сделал вторую половину. Сегодня в одиннадцать пошел сдавать в театр. Часть переделок взяли, часть пришлось доделать тут же на месте. Мне открыли одну из актерских уборных. С огромным трудом нашли чернила. Пока я писал, пришел Гузынин, крайне недовольный тем, что эти переделки я согласился внести. Я с тоской почувствовал, что меня засасывает опять театральная трясина. Сначала хотел плюнуть и уйти. Но потом доделал. А тем временем Акимов ставил «Кафе». Переделки труппе понравились. Райкин в Москве.

19 декабря 1951

Все никак не можем уехать из города. Задерживает обмен паспортов. Вчера я был осмотрен литфондовским врачом, который предположил, что я страдаю полнокровием. Поэтому сегодня в семь часов утра ко мне пришла молоденькая докторша, видимо, только в этом году кончившая курс. Вся она была худенькая и длинненькая, в особенности — кисти рук ее. Она расположила на столе целое хозяйство трубочек, колбочек, пузырьков. Запахло денатуратом. Крепко держа своими худенькими и длинненькими пальцами мой указательный, она уколола его и стала наполнять тоненькие трубочки моей кровью. Работала она ловко, безостановочно, молча и скоро ушла. Глядя на