Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

26 января 1952

Работали мы до ночи вчера после заседания в «Европейской» в 77-м номере у Свитнева[87]. В гостинице встретились мы в 12, ушли в пять. Московские гости записывали, слушая репетицию, чуть ли не каждое слово и предъявили нам большое количество претензий. Но, к счастью, небольших. Тем не менее вчера я написал две интермедии. Точнее, одну написал между заседанием и репетицией, другую придумал совместно с Гузыниным и Райкиным уже в театре. Потом я удрал к Германам, у которых не был с середины марта прошлого года. Танины именины. Поэтому и написал вчера, что работали до четырех часов ночи «они». Я отпал в одиннадцать. Но сегодня с девяти я уже печатал на машинке. Я так давно не работал напряженно, внося последние поправки в пьесу уже на ходу, что испытываю наслаждение. Чувствую, что живу. Акимов днем успел внести все поправки. Почти все поправки — ведь последние из них я принес ему на репетицию. Вечером еще одна репетиция. Завтра в двенадцать — генеральная. Послезавтра — просмотр... Вчера звонила Наташа, но, к сожалению, в Комарово. Разговаривала с Шурой. Приедет 3-го. Собирается приехать 3-го. Без Андрюши. Экзамены сдала на «отлично».

30 января 1952

Вчера ночью после спектакля у Райкина выехал я в Комарово. Начинаю приходить в себя. Не был тут неделю, а кажется, что месяц, так много пережито всяких волнений за эти дни. Вчера спектакль шел первый раз для так называемого кассового зрителя. Играли артисты без подъема, как всегда после ответственных и напряженных генеральных репетиций со зрителями. Ошибались, Райкин спел: «старый птенчик» вместо «веселый». Испортился клапан концертино у Шуры Маслюкова. Не получилась проекция задника с видами Парижа. Но тем не менее успех был, и я в третий раз выходил кланяться с Гузыниным. (Третий раз за эти дни.) Но это все не для меня. Я не привык так мало отвечать за то, что делается на сцене. Все слеплено из кусков. Вот кусок мой. А вот Гузынина. А вот Райкина. А вот всей труппы. И так далее. И все-таки я скорее доволен. Я все-таки полноправный участник того, что произошло. И лучше такое участие, чем тишина, в которую я был погружен в последнее время. Это жизнь. На просмотрах (особенно на втором) было то драгоценное ощущение успеха, которое так редко переживаешь. Но больше для эстрады работать я не намерен. После просмотра ночью я был у Маслюкова и Птицыной. Удивительная квартира, удобная, обдуманная и рассчитанная, как самая работа этой пары акробатов. Гараж с цементированной ямой. Мастерская рядом с гаражом. Все так приспособлено для удобной и спокойной жизни, что мне, как всегда в таких случаях, начинают лезть в голову мысли о смерти. Живет у них собачка — маленькая, долгошерстная, лобик круглый, нос курносый, глаза человеческие — не по головке огромные, выпуклые. Маньчжурская порода. Служит, стоя на ладони у хозяйки, но стесняется посторонних. Взглянет на нас — и падает.

17 марта 1952

Весь день и всю ночь мело, весь двор в сугробах. Ночью мы пошли провожать Рахманова. Калитка не отворяется. Наискось через дорогу улеглись глубокие снеговые волны. Они, верхушки их, дымятся. Замело и железнодорожное полотно. Путь из города темнеет в снегу — недавно прошел поезд, а рельсы обратного пути исчезли под белыми косыми волнами. И все фонари в бешено несущихся снеговых облаках. Прорытая за полотном дорога исчезла, будто ее и не было. Идем по колена в снегу. Томка, для которой прогулка — высшее наслаждение, пробирается прыжками к Катюше и, став на задние лапы, плачет. Просит вернуться домой. Я задыхаюсь, как будто иду давно, а мы сделали всего шагов пятьдесят. Решаем повернуть обратно. Воздух разрежен, разорван бурей — нечем дышать. Даже дома в тишине и тепле я не сразу прихожу в себя. Болит грудь. Мне приходит в голову трезвая и отвратительная мысль: не начал ли я стареть? Что за слабость? Ночью меня душат какие-то живые и враждебные мне существа, их так же много, как снега в облаках, проносившихся мимо фонарей. Просыпаюсь в страхе, подобного которому не переживал с юности. Зажигаю свет. Перед глазами мерцание. Встаю, выглядываю на улицу — метет по-прежнему. Фонари в тумане, летящем к Зеленогорску. Сейчас потише. Солнце. Томка восхищена свежим снегом, купается в сугробах, хватает меня за валенки, рыча. Это у нее признак полного восторга. Но ветер еще метет.

25 марта 1952

Вчера я провел день в Ленинграде — был на радио, сдавал материал, который они предполагают записывать в четверг. В четверг я должен разговаривать со школьниками. Вот я и сдавал свою часть разговора. Слушали редактор и редакторша, не то окоченевшая от застенчивости, не то надменная по званию. Но напугала меня странная старуха — она будто бы ставила «Снежную королеву» в школе. Похожа она на старух графоманок, осаждающих Союз писателей. Когда я спросил ее, что она из своей постановки считает подходящим для передачи, старуха ответила загадочно: «У нас была установка, чтобы мы занимали в постановках и троечниц. Чтобы их перевоспитывать. Но я заняла в передаче только отличниц. Они дали мне слово выучить роли — и они-то уж выучат!» Поговоривши с этими сотоварищами моими по работе, я отправился к другим вечным спутникам моей жизни в библиотеку — к детям, к библиотекарям. Читать мне пришлось на улице Герцена. Библиотека занимает большую квартиру в третьем этаже, бывшую барскую, с затеями. В фонаре, выходящем на улицу, стоит большой мраморный фонтан с Афродитой в человеческий рост, с двумя дельфинами. Высокую сводчатую арку, ведущую в фонарь, поддерживают кариатиды, по паре с каждой стороны. Сатир и нимфа. Сатиры похожи на молодых евреев. И тут же — шкафы с книжками, девочки с пионерскими галстуками — активистки, помогающие библиотекаршам-старушкам, плакаты, посвященные различным датам — гоголевскому юбилею, истории партии. Оттуда я пошел домой, удивляясь, как мне трудно ходить в городе. К ногам словно пуды привязаны.

26 марта 1952

Сегодня у меня день вроде актерского — все выступаю перед зрителями. Сегодня был в ДПШ — в Доме пионеров и школьников Ленинского района. Толпа на лестнице, переполненный зал, хотя я приехал за полчаса до начала. После моей читки детский самодеятельный коллектив должен играть «Снежную королеву». Я написал это по привычке. Не «Снежную королеву» —