Гоголь - Иона Ризнич
Надо признать, что шутки Гоголя порой бывали почти что за гранью приличия. Так, однажды он объявил сыну Погодиных Мите, что привез ему игрушку. Мальчик прибежал радостно, покупку стали распаковывать… но оказалось, что внутри находится очень элегантный ночной горшок. Митя плакал, даже бранился, называя Гоголя обманщиком, а тот, схватившись за бока, истерически хохотал.
Его ученик Лонгинов вспоминал, что Гоголь произвел на мальчиков от девяти до тринадцати лет, в целом, выгодное впечатление, в основном потому, что «в добродушной физиономии нового учителя, не лишенной, впрочем, какой-то насмешливости, не нашли мы и тени педантизма, угрюмости и взыскательности, которые считаются часто принадлежностью звания наставника». Но с другой стороны, только хорошее воспитание удержало их от «порыва смешливости», которую возбуждала наружность Гоголя: «Небольшой рост, худой и искривленный нос, кривые ноги, хохолок волос на голове, не отличавшейся вообще изяществом прически, отрывистая речь, беспрестанно прерываемая легким носовым звуком, подергивающим лицо, – все это, прежде всего, бросалось в глаза. Прибавьте к этому костюм, составленный из резких противоположностей щегольства и неряшества, – вот каков был Гоголь в молодости».
Дети стали называть его господином Яновским, но учитель их поправил:
Моя фамилия Гоголь, а Яновский только так, прибавка; ее поляки выдумали.
Гоголь должен был преподавать мальчикам русский язык, но вместо этого он пускался в пространные рассказы: «…в первый же урок… начал толковать нам о трех царствах природы и разных предметах, касающихся естественной истории. На второй урок он заговорил о географических делениях земного шара, о системах гор, рек и проч. На третий – речь зашла о введении в общую историю».
На вопрос, когда же начнутся уроки собственно русского языка, Гоголь с сардонической усмешкой ответил:
– На что вам это, господа; в русском языке дело – уметь ставить ять и е, а это вы и так знаете, как видно из ваших тетрадей. Просматривая их, я найду иногда случай заметить вам кое-что. Выучить писать гладко и увлекательно не может никто; эта способность дается природой, а не ученьем.
Очень может быть, что речь эта была лишь отговоркой: Гоголь сам писал не слишком грамотно.
«Уроки Гоголя нам очень нравились. Они так мало походили на другие уроки: в них не боялись мы ненужной взыскательности, слышали много нового, для нас любопытного, хотя часто и не очень идущего к делу. Кроме того, Гоголь при всяком случае рассказывал множество анекдотов, причем простодушно хохотал вместе с нами». Молодой учитель любил своих юных учеников и в их обществе чувствовал себя куда свободнее, нежели среди людей взрослых. Если он обедал в доме Лонгиновых, то за столом выбирал обычно место поближе к детям, «потешаясь и нашею болтовней и сам предаваясь своей веселости. Рассказы его были уморительны».
«Вечера на хуторе…»
В 1830 году Петербург постигла страшная эпидемия холеры.
Лето выдалось очень жарким, что способствовало распространению болезни. Властями были приняты необходимые карантинные меры: обустроены госпитали, ограничено передвижение людей, усилен полицейский надзор. Но эти меры спровоцировали народные возмущения: чернь громила больницы и избивала врачей, считая, что они нарочно заражают народ.
Все, кто имел такую возможность, покинули столицу. Гоголь уехал в Павловск, где заразы было меньше. Там же проживали Жуковский и Пушкин, и почти каждый вечер три гения собирались вместе. Гоголь наслаждался этими вечерами. «О, если бы ты знал, сколько прелестей вышло из-под пера сих мужей!» – писал он другу.
Писал Гоголь иногда днем, но чаще вечером. Сидел вечерами долго, пока две свечи не сгорят. Вскоре у него уже готово было несколько повестей, составивших первый том «Вечеров на хуторе близ Диканьки».
Не зная, как распорядиться этими повестями, Гоголь обратился за советом к Плетневу. Опытный издатель придумал заглавие, которое возбудило бы в публике любопытство. Так появились в свет «Повести, изданные пасичником Рудым Паньком», который будто бы жил возле Диканьки, принадлежавшей князю Кочубею.
Чтобы напечатать эти повести, Николаю Васильевичу пришлось вернуться в охваченный эпидемией Петербург. Поразительно, но Гоголь, всегда так беспокоившийся о своих действительных и мнимых болезнях, на этот раз остался совершенно спокоен. Он писал: «В Петербурге скучно до нестерпимости. Холера всех поразгоняла во все стороны, и знакомым нужен целый месяц антракта, чтобы встретиться между собою… Любопытнее всего было мое свидание с типографией (печатавшей «Вечера на хуторе близ Диканьки»): только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке». Наборщики, хоть и опасались общаться с писателем из-за заразы, но прочли его текст и много смеялись. «Из этого я заключил, что я писатель совершенно во вкусе черни», – решил Гоголь.
Впрочем, его книга была принята не только чернью, но и огромным большинством любителей литературы с восторгом. Сам Пушкин отозвался о ней с похвалой: «Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился… Поздравляю публику с истинно веселою книгою».
В начале марта 1832 года вышла в свет вторая часть «Вечеров на хуторе», и она была принята с такой же теплотой. А в середине февраля 1832 года книгопродавец и издатель Александр Филиппович Смирдин дал обед по случаю открытия нового магазина в престижном месте – на Невском проспекте. В основном на том обеде собрались литераторы, которые вручали хозяину свои произведения. Гоголь преподнес только что законченную «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».
Подарков набралось много, и Смирдин стал издавать альманах, который назвал «Новоселье». Повесть Гоголя была опубликована лишь весной 1834 года во второй книге.
Несмотря на шумный успех, Гоголь в то время был еще очень в себе не уверен (и эта неуверенность преследовала его всю жизнь). Когда друзья стали расхваливать его повесть, Гоголь лишь грустно покачал головой:
– Это вы говорите, – сказал он, – а другие считают ее фарсом.
Кто мог так презрительно высказаться
