Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши - Валерий Евгеньевич Шамбаров
А следствие над Бестужевым тянулось 14 месяцев. Вот он-то заговорщиком был. Но армию с фронта никогда не отзывал и Екатерину к этому не побуждал. Его заговор касался лишь переустройства власти после Елизаветы. Однако доказательств не осталось, а «измены» России и ее интересам выявить не получалось, ее и не было. Но и освобождать Бестужева было нельзя. Шуваловы слишком долго подкапывались под него, место канцлера уже урвал Воронцов. Да и слишком далеко зашло дело, перед всеми иностранными дворами в «измене» расписались.
В итоге Волкову пришлось констатировать: «Как ни старалась комиссия, преступлений против здравия и благополучия государыни не нашли». Но обвинение все-таки состряпали. Дескать, сеял рознь между императрицей и «молодым двором». Самовольно подталкивал Апраксина к наступлению, вплел в «непозволительную переписку» Екатерину. Припомнили и «почтовый ящик», разглашение под арестом тайны следствия. За эти вины комиссия признавала Бестужева достойным смертной казни, но «предавала все дело монаршему соизволению и милосердию». Елизавета прежние заслуги учла. Сослала Бестужева в его собственные подмосковные деревни. Других арестованных перевели служить на окраины: бестужевского секретаря Юберкампфа в Сибирь, Бернарди и Елагина в Казань, Ададурова в Оренбург; саксонца Штамбке выслали из России.
Глава 11
На пороге перемен
Серьезнейшие просчеты, с которыми Россия начала войну, постепенно выправлялись. Благодаря Петру Шувалову в войска прибывали отлично обученные артиллеристы, с заводов везли новенькие «единороги». По его же инициативе формировался 30-тысячный Обсервационный корпус, усиленный артиллерией. Восточная Пруссия неожиданно дисциплинированно «прирастала» к России. Гербы с прусским орлом на всех учреждениях поменяли на двуглавого. Жители приносили присягу императрице, становились российскими подданными. Их брали под защиту, разрешили поступать на царскую службу.
В Кенигсберге открыли православную церковь, потом начали и чеканить монеты с надписью «Elisabeth rex Prussiae» (Елизавета король Пруссии) и ее портретом. Преподававший в здешнем университете знаменитый философ Кант, претендуя на повышение, обращался к государыне: «…Готов умереть в моей глубочайшей преданности вашего императорскаго величества», называл себя ее «всеподданнейшим рабом». А делегация граждан Кенигсберга приехала к Елизавете благодарить за милостивое правление.
Фридрих русских по-прежнему ставил очень низко, писал: «Думаю, что мы разделаемся с ними быстро и недорогой ценой… это жалкие войска». Продолжал бить австрийцев, французов, а на востоке оставил 20 тыс. солдат генерала Дона. А российского командующего Фермора и его армию задергали приказы столичной Конференции. Поворачивали то в одну, то в другую сторону. Оторвали от нее треть сил, корпус Румянцева, брать Кольберг на берегу Балтики, соединиться со шведами.
Русские войска в Берлине
Но когда Фермор с оставшимися у него войсками осадил и бомбардировал Кюстрин в 80 км от Берлина, Фридрих с отборным кулаком полков сорвался форсированными маршами, соединился с Дона — численность у противника стала в полтора раза больше. Однако и Фермор отступил к шедшему из России Обсервационному корпусу. 14 августа 1758 г. битва под Цорндорфом заставила Фридриха переменить мнение о русских. Обе стороны объявили о победе. Хотя получилась кровопролитнейшая «ничья». Те и другие понесли огромные потери. Фермор, постояв на месте, в полном порядке отошел к корпусу Румянцева, возвращенному с дороги вместо Кольберга. Но и Фридрих оказался не способен преследовать, возобновлять боевые действия.
Но Конференция Фермором осталась недовольна, в 1759 г. заменила на старичка Салтыкова. И снова пошли дергания, разногласия между союзниками. Австрийцам нужна была Силезия, и их командующий Даун требовал вместе отбивать ее. А Салтыков настаивал вместе идти на Берлин, и войне конец. Под Пальцигом он разгромил прусскую армию Веделя, взял Франкфурт-на-Одере. И снова Фридрих с ядром лучших войск полетел спасать положение. 1 августа схлестнулись под Кунерсдорфом примерно с равными силами, у прусаков свыше 50 тыс. штыков и сабель, 230 орудий. У русских с подошедшим австрийским корпусом Лаудона — 59 тыс. и 248 орудий.
Фридрих смял левый фланг нашей армии, уже отправил в Берлин громкие реляции о победе. Но дожать русских не получалось. Измученные бойцы разбитых частей стояли насмерть, Салтыков подводил им подкрепления. А когда пруссаки измочалились в бесплодных атаках, скомандовал общий контрудар. Враги сломались. Их гнали и добивали. Король чуть не попал в плен. Сотня гусар пожертвовала собой, позволив ему ускакать. Такого разгрома Фридрих не знал еще никогда. Из 50 тыс. он смог собрать лишь 3 тыс. солдат. 8 тыс. погибло, 11 тыс. валялись ранеными, 5 тыс. сдались. Остальные удирали в панике. Русским досталось 172 орудия. Брату Генриху король в отчаянии писал: «У меня нет средств к спасению. Мне кажется, все погибло… Я не переживу потери моей родины. Прощай навсегда».
Салтыков взывал к Дауну — вот сейчас-то на Берлин! Путь открыт. Из прусской столицы уже началась эвакуация. Но упрямый и трусоватый Даун опять тянул к себе в Силезию. Даже отозвал обратно корпус Лаудона. А Фридрих собирал разбежавшихся солдат, созывал подкрепления. Через 4 дня после разгрома у него было уже 32 тыс. штыков и сабель, 50 орудий. А у русских без союзников в строю осталось 28 тыс. уставших воинов. Они же тоже серьезные потери понесли, кончались артиллерийские заряды, продовольствие. Салтыков повернул к своим базам и зимним квартирам. Фридрих назвал это избавление от катастрофы «чудом Бранденбургского дома».
В следующем году русские все же захватили Берлин — но не наступлением, а стремительным рейдом корпуса Захара Чернышева, бывшего возлюбленного Екатерины. Присоединился и австрийский корпус Ласси. Раскидали неприятельские отряды, и Берлин капитулировал. С города взяли контрибуцию, забрали из арсеналов 18 тыс. ружей, 143 орудия, освободили 1200 русских пленных (и набрали столько же пруссаков). Взорвали и разрушили заводы. Фридрих с главными силами очередной раз бросил австрийский фронт, ринулся выручать свою столицу. Но у Чернышева и не было задачи ее удерживать. Вогнав в ужас Пруссию и разорив военные объекты, благополучно вернулись к своим.
Ненадежность союзников в полной мере сказывалась и в политике. А Воронцов, занявший место Бестужева, в угоду иностранцам соглашался на что угодно. Государыня теперь часто болела. Когда ей было плохо, никого не принимала. Единственным ее секретарем и докладчиком становился Иван Шувалов,
