Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

12 сентября 1947

Ну вот и еще один день прожит. Много времени провел я за письменным столом, но все переписывал одно и то же. Медленно двигается у меня одна сцена... В половине шестого пошел я в Союз на заседание правления. Шел своей любимой дорогой — через Михайловский сад, Летний сад и набережные. В Михайловском сторожиха с красной повязкой на рукаве сгребала граблями сено. Потом вдруг прекратила работать и давай свистеть в свисток. Сначала я не понял зачем. Потом догадался — на противоположном конце сада, возле самого музея, ребята воровали с клумбы цветы. Небо было покрыто облаками. Свет приглушенный, но зелень еще яркая, желтых листьев почти не видно. Сторожиха у Мойки, ребята у музея, деревья глядят сурово, облака стоят в небе, не двигаются. В Летнем саду удивило меня новое ощущение. Я шел не по главной аллее, где статуи, а по большой, пустынной, которая идет от середины пруда. И вдруг почувствовал себя посреди ровного строя деревьев. Это очень приблизительно передает очень ясное и точное чувство. Сплошная масса листьев справа и слева, а я двигаюсь посередине. Ну вот. И по набережной я шел с жадным вниманием к воде, к домам, к асфальту. И ощущение себя частью какой-то стройной конструкции не исчезало. Приблизительно так. Вот я поднялся на мост через Фонтанку и почувствовал, как изменилось мое соотношение с водой, домами, катером на Неве. Спустился на набережную — и опять все изменилось. Чувство приятное. В Союзе заседало правление. Разбирали пьесы Никитина и Козакова с Мариенгофом[17]. Доклад делал Янковский. Пьеса Никитина ужасна. Козакова с Мариенгофом хоть профессиональна. Я дремал. Но потом Прокофьев заставил меня выступить, что я и сделал в высшей степени бестолково.

15 сентября 1947

В понедельник я должен был пойти на первое заседание совета Дома кино. Я сидел, работал и собирался честно выполнить это не слишком затруднительное обязательство, как вдруг позвонили из Союза. Позвали на встречу с чехословацкими журналистами и писателями. К семи часам вечера я пошел туда. Когда вышел — испугался, что опаздываю, и я поехал на такси. Оказалось, что боялся я напрасно. В Доме писателя было почти пусто. Чехословаки еще не приехали, да и русских было маловато. Мы постояли внизу[18], возле парикмахерской — Рест, Лифшиц, Кетлинская, Зонин, Дружинин. Говорили о библиотеке, где не хватает денег на библиографическую работу, о предстоящей к тридцатилетию выставке, о том, что собралось крайне мало писателей. Как бы не вышло так, что гостей окажется больше, чем хозяев. Потом поднялись мы наверх в комнату президиума. Там Прокофьев. Бледный, пухлый, лысый, развязный москвич Оплетин — заместитель председателя. Еще несколько писателей. Распределяем обязанности. Мне приходится согласиться прочесть перевод рассказа писателя по имени Ян Дрда. Спускаемся вниз ждать гостей. Открыта парадная дверь, которую открывают, когда хоронят кого-нибудь из членов Союза или принимают почетных гостей... Значит, спустились мы вниз и стали ждать внизу чехословацких гостей. Капица вышел в переулок и позвал: «Идите сюда греться». Мы вышли. И в самом деле, на воздухе теплей, чем в мраморном нашем вестибюле. Вдруг вернулось лето. Вот застучал мотор, и в переулок въехал автобус с гостями. Мы проводили их наверх. Пожилая дама в маленькой шапочке представлялась так: народная художница Майорова. Так переводила она свой чешский титул: народная умелица. Увидел я писателя, рассказ которого должен был читать. Ян Дрда — молодой, но очень толстый, с бабьим лицом, в круглых очках, с густой шапкой вьющихся белокурых волос. Заместитель председателя Союза. Председатель (его фамилию забыл по своему обыкновению) — скромный, седой, светлоглазый, едва слышно говорящий, легко краснеющий. Словацкий журналист, длинный, желтый, озлобленный. Он просил у всех автографы. И когда Браусевич расписался в его книжечке крайне неразборчиво, словак вскричал: «Это по-азербайджански?» Другой, словак, черный, похожий на сытого турка (Михаил Хорват его фамилия), доказывал Золотовскому, что у детской литературы великие агитационные задачи. Сутулый, почти горбатый редактор социал-демократической газеты, с очень внимательным лицом. Редактор католической газеты, красивый пожилой брюнет очень европейского вида, держится просто, но чрезвычайно достойно. Переводчица Лермонтова на чешский язык, тихая девица, похожая на общественницу районного масштаба. Честная, застенчивая, старательная. Привозят Лозинского[19], который за ночь перевел одно стихотворение председателя Союза. Начинаем вечер. Оплетин (или Аплетин) представляет гостей лихо и развязно. Говорит приветствие Прокофьев. Лозинский читает перевод, очень хороший, кстати.

Неизвестно зачем оглашается перевод того же стихотворения, сделанный москвичом Будрейко. Серебровская читает отрывок[20] из книги народной умелицы. Я читаю рассказ Дрда «Пчела». Рассказ, вероятно, ничего себе, но перевод ужасен. Пытаюсь его править на ходу. Потом наши поэты читают стихи. Во время их читки наступает психологический момент: Браусевич обходит избранных и шепчет им, что после вечера они приглашаются ехать в «Асторию» ужинать. Я чувствую, что ехать не следовало бы. Не пить — скучно, а пить — это значит выбиться из колеи. Но по слабости характера еду в такси с Зониным и Кетлинской. В «Астории» в отдельном зале накрыт стол. Я сажусь между католиком и Дрда. В начале ужина католик застенчив. Я спрашиваю: «Понравился вам Ленинград?» Он восклицает отрывисто и растерянно: «Что? Да! Хорошо! О! Да!» Но затем, по мере того как оживляется атмосфера, оживляется и он. Говорит более связно. Даже пробует рассказать что-то о Гете. Но кто расцветает просто как цветок, так это Дрда. Он пьет, ест, поет, острит. Он просто вдохновлен. Его толщина, которая раздражала меня до сих пор — здесь, за столом, кажется очень уместной и радует, потому что понимаешь ее происхождение. Это здоровая полнота здорового кутилы. Все говорят речи, но Дрда говорит их не менее пяти. Потом чехи поют чешские песни, а мы — русские. В заключение происходит следующее: Прокофьев и Дрда сидят рядом. Оба коротенькие, толстые, вдохновенные. Мороженое уже съедено, кофе выпито, пора расходиться, но Дрда вопит: «Чехи не отступают» и ни с места! Наконец, заказав два литра водки, он уходит в свой номер, захватив Прокофьева, энергично бежит по коридору, как будто и не пил вовсе. А мы идем домой, чем и кончается понедельник.

19 сентября 1947

Разговариваю с Браусевичем о чехах. Оказывается, в Праге должен состояться фестиваль кукольных театров. Народная умелица Майорова — энтузиаст этого дела. Узнав, что Браусевич пишет для кукол, она