Гоголь - Иона Ризнич

Андрей Николаевич Карамзин писал матери: «Трогательно и жалко смотреть, как на этого человека подействовало известие о смерти Пушкина. Он совсем с тех пор не свой. Бросил то, что писал, и с тоской думает о возвращении в Петербург, который опустел для него».

Данилевский приводит следующие слова Гоголя, сказанные лично ему: «Ты знаешь, как я люблю свою мать; но, если б я потерял даже ее, я не мог бы быть так огорчен, как теперь: Пушкин в этом мире не существует больше». «В самом деле, он казался сильно опечаленным и удрученным», – добавляет Данилевский.

«Смерть Пушкина, кажется, как будто отняла от всего, на что погляжу, половину того, что могло бы меня развлекать», – признавался Гоголь Прокоповичу, а Жуковскому писал так: «Еще одно безвозвратное… О, Пушкин, Пушкин! Какой прекрасный сон удалось мне видеть в жизни, и как печально было мое пробуждение!»

Многие биографы упрекают Гоголя в том, что он уехал из Петербурга, не простившись с Пушкиным. Действительно в одном из писем Жуковскому есть фраза: «Даже с Пушкиным я не успел и не мог проститься: впрочем, он в этом виноват». Однако, по словам Якима, накануне отъезда Гоголя за границу Пушкин просидел у него в квартире всю ночь напролет. Он читал начатые им сочинения. Это было последнее их свидание.

«Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей…» – писал Гоголь, признавая тот факт, что Пушкин видел его насквозь. И, учитывая обычную скрытность Гоголя, его привычку держать дистанцию, нетрудно догадаться, что в присутствии Пушкина он испытывал смущение.

При этом честолюбивому Гоголю, конечно, была крайне лестна дружба великого поэта. И все же настоящей душевной близости между ними не было. По словам некоторых общих знакомых, Пушкин куда добрее относился к Гоголю, нежели Гоголь к Пушкину. Об этом писал, в частности, Нащокин, хорошо знавший обоих.

Нащокин, уважая талант Гоголя, критически относился к нему как к человеку, противопоставляя его самомнение и даже некоторый эгоизм – простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина. По его словам, Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, оказывал Гоголю покровительство, заботился о внимании к нему публики… Да и Яким Нимченко вспоминал о Пушкине: «Они так любили барина. Бывало, снег, дождь, слякоть, а они в своей шинельке бегут сюда. По целым ночам у барина просиживали, слушая, как наш-то читал им свои сочинения, либо читая ему свои стихи».

Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль «Ревизора» и «Мертвых душ», но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. В кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: «С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя».

По словам Якима, Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, желая знать, что он написал нового. Он с любовью следил за развитием Гоголя и все твердил ему: «Пишите, пишите», а от его повестей хохотал и уходил от Гоголя всегда веселый и в хорошем расположении духа.

В пушкинском «Современнике» были опубликованы две статьи Гоголя. Гоголь обещал также прислать смешную повесть из немецкой жизни, но обещания выполнить не успел. Еще в Петербурге Николай Васильевич начал работать над бессмертным романом, или, как сам он его называл, поэмой «Мертвые души». Первые главы он прочел Пушкину, и реакция была необычной: «…Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, и наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: «Боже, как грустна наша Россия!» Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, чтобы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести “Мертвые Души”».

Отправившись за границу, Гоголь продолжил работу. Находясь в столице Франции, он писал Жуковскому: «…мне совершенно кажется, как будто я в России: передо мною все наше, наши помещики, наши чиновники, наши офицеры, наши мужики, наши избы, – словом, вся православная Русь. Мне даже смешно, как подумаю, что я пишу “Мертвых Душ” в Париже. Еще один Левиафан затевается…Огромно велико мое творение, и не скоро конец его. Еще восстанут против меня новые сословия и много разных господ; но что ж мне делать. Уж судьба моя враждовать с моими земляками».

Италия

Гоголь проехал Геную, Флоренцию, другие более мелкие города и через три недели добрался до Рима. «О, Рим, Рим! Кроме Рима, нет Рима на свете, хотел я было сказать – счастья и радости, да Рим больше, чем счастье и радость», – писал он матери.

Поспел он в Вечный город как раз к празднику Пасхи и, по его собственным словам, слушал обедню в храме Святого Петра, которую отправлял сам папа. Впрочем, рассказывал об этом Гоголь в письме к матери, а адресуясь к ней, Николай Васильевич часто присочинял, приукрашивал действительность.

Путешествие – дело накладное, и к этому моменту у Гоголя заканчивались деньги. «Я приехал в Рим только с двумястами франками, и если б не страшная дешевизна и удаление всего, что вытряхивает кошелек, то их бы давно уже не было», – признавался он Данилевскому. За тридцать франков в месяц он снял комнату – «старую залу с картинами и статуями», и это было главной статьей расходов. «Прочее все нипочем, – хвастался он другу. – Если выпью поутру один стакан шоколаду, то плачу немножко больше четырех су, с хлебом, со всем. Блюда за обедом очень хороши и свежи, и обходится иное по 4 су, иное по 6. Мороженого больше не съедаю, как на 4, а иногда на 8. Зато уж мороженое такое, какое и не снилось тебе».

«…Влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу – и уж на всю жизнь. Словом, вся Европа для того, чтобы смотреть, а Италия для того, чтобы жить», – считал