Гоголь - Иона Ризнич
Бурная общественная реакция на его пьесы приводила Гоголя в смятение. Любой успех вызывает зависть и, как следствие, критику, а Николай Васильевич, не понимая истинной причины этих уколов, принимал их всерьез. И он решил сбежать: «Еду за границу, там размыкаю ту тоску, которую наносят мне ежедневно мои соотечественники. Писатель современный, писатель комический, писатель нравов должен подальше быть от своей родины. Пророку нет славы в отчизне. Что против меня уже решительно восстали теперь все сословия, я не смущаюсь этим, но как-то тягостно, грустно, когда видишь против себя несправедливо восстановленных своих же соотечественников, которых от души любишь, когда видишь, как ложно, в каком неверном виде ими все принимается. Частное принимать за общее, случай за правило! что сказано верно и живо, то уже кажется пасквилем. Выведи на сцену двух-трех плутов – тысяча честных людей сердится, говорит: “Мы не плуты”. Но бог с ними!» – жаловался он Погодину. Тот утешал молодого автора: «Ну, как тебе, братец, не стыдно! Ведь ты сам делаешься комическим лицом. Представь себе, автор хочет укусить людей не в бровь, а прямо в глаз. Он попадает в цель. Люди щурятся, отворачиваются, бранятся и, разумеется, кричат: “Да! Нас таких нет!” Так ты должен бы радоваться, ибо видишь, что достиг цели. Каких доказательств яснее истины в комедии! А ты сердишься?! Ну, не смешон ли ты?»
Возможно, умом Гоголь и понимал правоту Погодина, но всеобщее внимание, кривотолки были для него нестерпимы. Хуже всего для вполне законопослушного писателя было то, что его стали считать бунтовщиком. «“Он зажигатель! Он бунтовщик!” И кто же говорит? Это говорят мне люди государственные, люди выслужившиеся, опытные люди, которые должны бы иметь на сколько-нибудь ума, чтоб понять дело в настоящем виде, люди, которые считаются образованными и которых свет, по крайней мере русский свет, называет образованными». Гоголь был растерян и обескуражен: «Выведены на сцену плуты, и все в ожесточении, зачем выводить на сцену плутов. Пусть сердятся плуты; но сердятся те, которых я не знал вовсе за плутов. Прискорбна мне эта невежественная раздражительность, признак глубокого, упорного невежества, разлитого на наши классы».
Вместо радости от шумного успеха своей комедии Гоголь испытывал тоску: ведь он высмеивал дурное исключительно ради того, чтобы «произвести доброе влияние на общество». А в его комедии почему-то стали видеть «желание осмеять узаконенный порядок вещей и правительственные формы». Это произвело на него тягостное впечатление. «Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли. Мне хотелось убежать от всего», – признавался он Жуковскому.
Гоголь, не будучи от природы очень смелым человеком, чувствовал себя крайне неуютно. «…Меня заботит моя печальная будущность», – писал он Погодину. Конечно же, его поспешный отъезд за границу был попросту бегством, хотя он и не желал в этом сознаваться. «Я не оттого еду за границу, чтоб не умел перенести этих неудовольствий. Мне хочется поправиться в своем здоровье, рассеяться, развлечься и потом… обдумать хорошенько труды будущие», – заверял он друга. А в другом письме Погодину утверждал, что едет «разгулять свою тоску, глубоко обдумать свои обязанности авторские, свои будущие творения», чтобы возвратиться «освеженный и обновленный».
Перед отъездом за границу Гоголь сделал распоряжение, чтобы отпустить крепостного Якима на волю, и написал об этом матери. Но Яким сам не захотел вольной.
И вот в начале июня 1836 года в компании своего друга Данилевского Гоголь простился с сестрами и отправился в Кронштадт, чтобы там сесть на пароход, отправлявшийся в Любек. С собой у него было две тысячи рублей, а в октябре он рассчитывал получить от Смирдина еще тысячу. Проводить его приехал князь Вяземский.
Плавание вышло долгим: из-за непогоды пароход шел медленно, и Гоголь провел в море полторы недели вместо четырех дней. После прибытия в Любек Гоголь с другом отправились в Гамбург, а потом через Бремен и Дюссельдорф доехали до Ахена. Там Николай Васильевич расстался с Данилевским, пожелавшим остаться на курортах Германии. Гоголь же держал путь в сторону Швейцарии.
«С Ахена множество городов, больших и малых, мелькнуло мимо меня, и едва могу припомнить имена их. Только путешествие по Рейну осталось несколько в моей памяти. Два дня шел пароход наш, и беспрестанные виды наконец надоели мне… В Майнце, большом и старинном городе, вышел я на берег, не остановился ни минуты, хотя город очень стоил того, чтобы посмотреть его, и сел в дилижанс до Франкфурта… Во Франкфурте очень хорошо дают оперу… Здесь дни самые капризные: раз до пятнадцати начинает идти дождь. Слишком жаркого дня еще, кажется, не бывало», – писал он матери из Франкфурта-на-Майне.
Посещал писатель и курорты с целебными водами – Крейценах, Баден-Баден, эмские, висбаденские, швальцбахские источники.
В Баден-Бадене ему очень понравилось: «Больных серьезно здесь никого нет. Все приезжают только веселиться. Местоположенье города чудесно… Мест для гулянья в окружности страшное множество…» Там он встретил много знакомых, в том числе Балабиных и Репниных-Волконских.
Княжну Варвару Николаевну Репнину современники называли «женщиной редких сердечных свойств». Она в совершенстве знала несколько иностранных языков, разбиралась в живописи, музыке, под псевдонимом Лизверская писала статьи в журналы. К тому времени она уже пережила несчастную любовь: родня воспротивилась браку из-за худородности ее избранника, поэтому и Варвара Николаевна, и несостоявшийся жених решили пройти свой жизненный путь в одиночестве. Гоголь вызвал у нее самую горячую симпатию.
«Мы скоро с ним сошлись, – рассказывала Варвара Николаевна, – он был очень оживлен, любезен и постоянно смешил нас». Княжна заметила пристрастие Гоголя к десерту и лакомствам, собственноручно приготовляла для него компот, который чрезвычайно нравился Гоголю; такой компот он обыкновенно называл «главнокомандующим всех компотов».
Но больше всего Гоголь любил беседовать с бывшей своей ученицей, Марьей Петровной Балабиной, и ее матерью, Варварой Осиповной. Эти две женщины не отпугивали его, они его понимали. Он читал им «Ревизора» и «Записки сумасшедшего», приводя слушательниц в восторг. Во время чтения «Записок», когда Гоголь дошел до того места, в котором Поприщин жалуется матери на производимые над ним истязания, Варвара Осиповна заплакала. Ее реакция была нестандартной: большинство современников Гоголя находили эту повесть комической и хохотали.
Обе женщины стали постоянными корреспондентками Гоголя, и их переписка продлилась много лет. И не было в тех письмах никакой эмоциональной холодности, а лишь дружеское участие и душевная близость.
Швейцария
Из Баден-Бадена Гоголь отправился в Вену, где быстро заскучал, оттуда – в Швейцарию. Он проехал Берн, Базель, Лозанну и добрался до Женевы. Гоголь признавался в том, что швейцарские города его «не поразили», кроме Женевы, которая произвела впечатление.
