Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
При всем при том Гала тщательно следила за своим внешним видом. У нее были хорошая фигура и чутье на моду, а наряды ей дарили самые известные модельеры: Кристиан Диор, Элизабет Арден, ее старая подруга Скиапарелли. Специально для нее сделал платье даже Адриан, виртуозный голливудский дизайнер, который использовал «скальный» рисунок ткани, придуманный Сальвадором, в своей весенней коллекции 1947 года. Как и многие творения этого модельера, оно повторяло один из самых знаменитых его кинокостюмов – Дороти из «Волшебника страны Оз» – и было сшито из ткани в мелкую клетку. Но Гала совсем не хотелось выглядеть десятилетней сельской девочкой из Канзаса, и она не стала его носить[289]. Она, наоборот, предпочитала роскошную, хорошо продуманную простоту, и настоящим праздником для нее стало повторное открытие модного дома ее приятельницы Шанель в 1954 году. В 1960 году у Гала появилось вечернее платье, остроумно украшенное рисунками Сальвадора к новому французскому изданию «Дон Кихота»[290]. Придумал и сшил его известный тогда модельер Жан Дессе. Гала появилась в платье на венецианской премьере посвященного ей балета Мориса Бежара «Гала».
Гала в равной степени любила и оставаться привлекательной, и пробовать силу своих чар. В своих воспоминаниях «Это вам не натюрморт» (Not-So-Still Life) сын Макса Эрнста Джимми вспоминает, как случайно встретился с ней в Нью-Йорке, где работал у Жюльена Леви. Джимми не стал скрывать, что с первого же взгляда Гала показалась ему «Дианой-охотницей». В нем взыграло, как он выразился, «жгучее любопытство», что за женщина разрушила брак его родителей и так радикально изменила его жизнь, и он не без смущения согласился вечером прогуляться с ней по магазинам, а потом и поужинать. Гала повела его в «Русскую чайную», говорила по-русски, когда делала заказ, а под столом поглаживала его ногу своей. Пока Джимми уплетал блины со сметаной и бефстроганов, Гала надоедала ему рассказами о Тироле, где, как она выразилась, Элюар и его отец подружились так близко, что были готовы испробовать все на свете. Все шло прекрасно, пока она не предложила ему вместе вернуться в St. Regis и Джимми в панике не вылетел на улицу. Когда он набрался смелости и рассказал Жюльену об ужине с мадам Дали, тот, не моргнув глазом, произнес: «Стоило отправиться с ней. Ты даже не представляешь, что упустил»[291].
А между тем во Франции по Гала тосковал Элюар, который как раз очень хорошо представлял себе, что упустил. О бывшей жене он не знал ничего с тех пор, как перед отъездом Дали в Америку их общая дочь съездила в Аркашон, и только в мае 1945 года, после войны в Европе, связь восстановилась. При первой же возможности Гала отправила Полю и Сесиль посылки, и они пришлись весьма кстати, потому что ни зубную пасту, ни кофе в зернах найти в Париже было почти невозможно.
В годы оккупации Полю и Нуш пришлось скрываться. Им повезло не попасть в гестапо. После войны, благодаря патриотическому стихотворению «Свобода»[292], тысячи листовок с которым во время оккупации сбрасывали над Францией английские летчики, Поль стал «певцом свободы», самым знаменитым поэтом Франции, олицетворением ее культуры. В своих письмах он радостно сообщал, что, хотя Нуш стала закрашивать седину в черный цвет, а сам он стал «очень светловолосым» и так болеет, что писать может только лежа в постели, за свои сочинения он получает «очень хорошие деньги». И действительно, после освобождения заработки его сильно выросли. «По условиям нашего договора 1917 года, – шутил он, – я теперь должен тебе целое состояние»[293].
Ядерные взрывы над Хиросимой и Нагасаки шестого и девятого августа 1945 года потрясли обоих Дали и отозвались эхом в искусстве Сальвадора. Первая работа нового этапа, «Ураново-атомная меланхолическая идиллия» (1945), была попыткой изобразить мощь атома при помощи характерных для Дали мягких, текучих образов, тем самым выражая реальность, которая встает за изображениями аэропланов, бомб, взрывов. «Меланхолическая идиллия» стала образцом его знаменитого «ядерного мистицизма»: распад атома контрастирует на ней с религиозными изображениями. Картина была одним из экспонатов выставки «Работы Сальвадора Дали последних лет», которую Гала с триумфом открыла двадцатого ноября 1945 года в манхэттенской галерее Bignou, филиале одноименной парижской галереи, известной своим собранием крупнейших художников современности: Поля Гогена, Анри Матисса и Амедео Модильяни.
В выставке участвовало одиннадцать картин маслом, рисунки, акварели, а также подборка иллюстраций к книге Мориса Сандо «Лабиринт» и «Биографии Бенвенуто Челлини», которые в газете New York Herald Tribune Карлайл Берроуз назвал «чудесными»[294],[295].
Главным экспонатом «Работ последних лет» стала «Галарина». Этот бесспорный шедевр изображает пятидесятилетнюю Гала, без капли макияжа, в простой полурасстегнутой блузке, с дерзко и красиво обнаженной левой грудью.
В полном соответствии с прогнозом пятилетней давности, сделанным, когда Дали только что приехали в Нью-Йорк, «Галарина» отдает дань уважения классицизму и связывает Возрождение с XX веком. Но в отличие от нагруженных символикой портретов, показанных у Кнёдлера, изощренная манера письма и обманчивая простота «Галарины» говорят сами за себя.
Дали писал, что свет на этом портрете следует фотореалистичной изобразительной технике Вермеера[296] (кьяроскуро), где игра света и теней позволяет художнику показать самые мелкие детали и сосредоточиться на изображении одного-единственного момента. Все остальное в сюжете подсказывает зрителю его жизненный опыт.
Название картины, похожее на слово из любого романского языка, только с итальянским окончанием «–рина», стирает границу между Испанией и Италией. Сам Дали прямо связывает его со знаменитой «Форнариной» Рафаэля, эротическим изображением его возлюбленной Маргариты Лути, где автор тоже привлекает внимание к левой груди модели.
Композиции «Галарины» и «Форнарины», где и та, и другая изображены в три четверти, восходят к загадочной «Моне Лизе» Леонардо да Винчи. Как Рафаэль и да Винчи, Дали играет на противоположностях своей модели, и в этом заключается сила его работы. В «Галарине» шелковистый, мягкий изгиб кормящей груди Гала контрастирует с ее узкими, упрямо сжатыми губами и повелительным взглядом близко поставленных глаз. Как и в андрогинном портрете да Винчи, в «Галарине» взгляд притягивают как раз эти контрасты.
Рассуждая о картине, Дали сказал Эдварду Олдену Джуэллу из The New York Times[297]: «Гала стала для меня корзинкой с хлебом». Как объяснял сам Дали, грудь Гала напоминает горбушку хлеба, а скрещенные руки – корзинку. Но полного совпадения между «Галариной» и «Форнариной» все-таки нет. В «Форнарине» подпись автора обвивает предплечье левой руки его возлюбленной наподобие браслета, а в «Галарине» обильно украшенный драгоценными камнями браслет в виде змеи, подаренный ей Эдвардом Джеймсом в знак признательности за время, проведенное с ее мужем
