Гоголь - Иона Ризнич
Пытаясь протолкнуть роман в печать, Гоголь даже встречался с Белинским – но тайно. Выдающийся критик был плохо принят у друзей Гоголя – славянофилов, которые терпеть не могли «неистового Виссариона», по выражению Аксакова, «обнаружившего гнусную враждебность к Москве, к русскому человеку и ко всему нашему русскому направлению». Гоголь через Белинского переправил рукопись обратно в Петербург к Александре Осиповне Смирновой, которая, используя свои связи, вызвалась помочь ему. О помощи Гоголь просил и талантливого писателя, камергера Высочайшего двора Владимира Федоровича Одоевского: «Вы должны употребить все силы, чтобы доставить рукопись государю. Какая тоска, какая досада, что я не могу быть лично в Петербурге! Но я слишком болен, я не вынесу дороги. Употребите все силы. Ваш подвиг будет благороден. Клянусь, ничто не может быть благороднее!»
И ходатайства возымели действие: узнав, что дело будет решаться в столице, москвичи забеспокоились. Попечитель Московского учебного округа граф Сергей Григорьевич Строганов велел передать автору, что рукопись он пропустит и что вся «пакость» случилась без его ведома. Он писал Бенкендорфу: «Граф! Узнав о стесненном положении, в котором находится г. Гоголь, автор “Ревизора” и один из наших самых известных современных писателей, нуждающийся в особом содействии, думаю, что исполню по отношению к Вам свой долг, если извещу Вас об этом и возбужу в Вас интерес к молодому человеку. Может быть, Вы найдете возможным доложить о нем императору и получить от него знак его высокой щедрости. Г. Гоголь строит все свои надежды, чтоб выйти из тяжелого положения, в которое он попал, на напечатании своего сочинения “Мертвые Души”. Получив уведомление от московской цензуры, что оно не может быть разрешено к печати, он решил послать ее в Петербург. Я не знаю, что ожидает там это сочинение, но это сделано по моему совету», – тут Строганов, конечно, бессовестно врал. Он продолжал: «В ожидании же исхода Гоголь умирает с голоду и впал в отчаяние. Я нимало не сомневаюсь, что помощь, которая была бы оказана ему со стороны его величества, была бы одной из наиболее ценных».
Бенкендорф ходатайствовал о выдаче Гоголю единовременного пособия в 500 рублей (и оно было выдано), но не о романе.
«Все пошло, как кривое колесо…» – резюмировал Гоголь.
И все же в 1842 году первый том поэмы увидел свет. Но с купюрами! Так, полностью была изъята «Повесть о капитане Копейкине» и еще некоторые эпизоды. Со стороны Гоголя было несколько наивно надеяться, что «Капитан Копейкин» пройдет цензуру: это вставная новелла о доблестном воине, ставшем главарем разбойничьей шайки, потому что бюрократы лишили его заслуженной пенсии.
Гоголь снова продемонстрировал растерянность, подобную той, что испытал, когда на его «Ревизора» обрушился шквал критики. Он был крайне смущен и расстроен, искренне не понимая, почему на него ополчились честные и добросовестные чиновники, ведь он намеревался высмеять плутов. «Уничтожение “Копейкина” меня сильно смутило. Это одно из лучших мест в поэме, и без него – прореха, которой я ничем не в силах заплатать и зашить. Я лучше решился переделать его, чем лишиться вовсе. Я выбросил весь генералитет. Характер Копейкина означил сильнее, так что теперь видно ясно, что он всему причиною сам и что с ним поступили хорошо», – писал он Плетневу. Писал он и цензору Никитенко, рассыпался перед ним в комплиментах, уговаривая снисходительно отнестись к этой вставной новелле, упирая на ее значимость… Вторая редакция повести была разрешена.
Гоголь сам нарисовал обложку первого издания. Денег у него не было, потому «Мертвые души» печатались в типографии в долг, а бумагу в кредит взял на себя Погодин. Печатание продолжалось два месяца из-за пасхальных каникул, и Гоголь так сильно нервничал, что постоянно чувствовал головокружения, а однажды даже упал в обморок.
Отношения Гоголя с людьми
Многие биографы упрекали Гоголя в неискренности, в том, что он пользовался людьми, которых называл своими друзьями, но всегда выдерживал дистанцию. Хорошо знавший его Анненков отмечал, что Гоголь любил те отношения между людьми, где нет никаких связующих прав и обязательств, где от него ничего не требовалось.
Погодин отзывался короче, но жестче: «Люди ему нипочем».
Любивший Гоголя Аксаков признавал, что «Гоголя как человека знали весьма немногие. Даже с друзьями своими он не был вполне или, лучше сказать, всегда откровенен. Он не любил говорить ни о своем нравственном настроении, ни о своих житейских обстоятельствах, ни о своих делах семейных…». Аксаков признавал, что Гоголь с разными людьми казался разным человеком: «Тут не было никакого притворства: он соприкасался с ними теми нравственными сторонами, с которыми симпатизировали те люди, или, по крайней мере, которые могли они понять. Так, например с одними приятелями, и на словах, и в письмах, он только шутил, так что всякий хохотал…; с другими говорил об искусстве и очень любил сам читать вслух Пушкина, Жуковского и Мерзлякова[42] (его переводы древних); с иными беседовал о предметах духовных, с иными упорно молчал и даже дремал или притворялся спящим. Кто не слыхал самых противоположных отзывов о Гоголе? Одни называли его забавным весельчаком, обходительным и ласковым; другие – молчаливым, угрюмым и даже гордым; третьи – занятым исключительно духовными предметами… Одним словом, Гоголя никто не знал вполне. Некоторые друзья и приятели, конечно, знали его хорошо; но знали, так сказать, по частям. Очевидно, что только соединение этих частей может составить целое, полное знание и определение Гоголя».
Правда то, что Гоголь все время прятался от людей, стараясь не показывать никому себя настоящего. Сейчас тяжкий труд по созданию «Мертвых душ» отнял у него слишком много сил, поэтому на притворство их уже не осталось. Гоголь стал сторониться людей, отказываться от приглашений в гости. Он бывал лишь у Хомяковых, которых знал уже давно. А когда его чуть ли не насильно привели в гости к Чаадаеву, случился конфуз: Гоголь просто уснул в кресле.
Из-за этого многие, уже не в первый раз, стали упрекать его в чванстве и самодовольстве. «Талант Гоголя удивителен, но его заносчивость, самонадеянность и, так сказать, самопоклонение бросают неприятную тень на его характер», – писал Плетневу профессор Яков Карлович Грот.
Однако именно к этому приезду Гоголя в Москву относится его близкое знакомство с Надеждой Николаевной Шереметевой, урожденной Тютчевой. Они встречались и раньше, но поговорить по душам и сблизиться сумели лишь теперь.
У Шереметевой была непростая судьба: выйдя замуж по большой любви, она недолго наслаждалась счастьем и овдовела в 33 года: лошади понесли и разбили
