Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

появляется сам собою, как ему положено, а произносится как слово. И раздражает часто своей ублюдочностью: ни чувство, ни мысль. Лживое, поддельное, принужденное высказывание. Это первое. А вот второе. В желании рассказать анекдот или просто смешной случай и в радости рассказчика, когда он вызывает смех, есть известная слабость. Ему нужно чужое чувство, чтоб разгорелось его собственное. И он смеется в большинстве случаев вместе со слушателями. В этом есть нечто женственное. Не у всех, впрочем. Некоторые рассказывают не от слабости, а от избытка сил. И вообще смех — явление коллективное. Редко смеется человек один в комнате, даже читая, или вспоминая, или придумывая что-нибудь смешное. А читая вслух или рассказывая — непременно засмеется. Оставляю чужую область. Попробую рассказывать дальше о поездке в Комарово на машине. Итак, при выезде из Ольгино видишь по левую руку высочайшую радиомачту, стоящую словно на пуантах, на одной точке, поддерживаемую длинными тросами. За полями, где она стоит, в рощице, виднеется большой дом, вроде усадьбы, бывшая дача Стенбок-Ферморов. И шоссе уходит в лес, удаляется от взморья. Мы мчимся вдоль однорельсового, нет, одноколейного пути по низкорослому лесу. Он слишком густ. И с этой нездоровой гущиной стали бороться — разреживают березы. А вырубленные сжигают.

25 сентября 1954

И запах дыма, нет, не простого дыма, а костра в лесу, проникший в нашу машину, шевельнул было почти забытое за последние месяцы ощущение — предчувствие счастья. В низкорослом березовом лесу между Ольгино и Лисьим Носом шоссе дает крутые повороты, и тут в кустах часто замечаешь мотоциклет и милиционера возле — инспектор ГАИ, притаившись, ловит нарушителей. Появляются плакаты, большие, словно картины. Написаны они маслом. Торчат у дороги на двух столбах. Они делятся на три вида — рекламные, идеологические и напоминающие об ужасах нарушения правил движения. На картине с надписью: «Поворот!» изображена машина, сбивающая на повороте столбики и направляющаяся в кювет. На картине «Последствия лихачества» «Победа» врезалась в грузовик. Идеологические плакаты говорят о мире, любви к Родине. Рядом с рекламой маргарина это пугает. Видишь лицо администратора, подлинного создателя произведений, что стоят, раскорячившись, на своих двух столбах вдоль шоссе. Все время совершаются небольшие события: обгоны идущих впереди машин. Вот грузовик. В кузове его горой громоздятся невыкрашенные школьные парты. Этот неукладистый груз угрожающе раскачивается, шофер едет не спеша и тем не менее не хочет услышать наши гудки. Дважды отходим в хвост упрямому грузовику, уступая путь встречным, и, наконец, обходим его, и шоферы обмениваются надменными взглядами. Некоторое время мчимся мы беспрепятственно, но вот за одним из поворотов обнаруживаем пятитонку. В кузове ее огромные колеса в многопудовой резине. Во всяком случае так выглядят они, когда вне машины. И этот шофер не сразу соглашается взять вправо.

26 сентября 1954

Так мы переживаем, как целую жизнь, дорожную жизнь, вполне отличную от окраинно-городской, ново-деревенской, лахтинской дорожной жизни, жизнь среди несущегося мимо низкорослого березового леска. Это самый длинный перегон. Но вот мы вступаем в резко отличный мир поселка Лисий Нос. Кажется, что расположен он совсем на уровне моря. Однако дорога, идущая влево от шоссе, до войны грунтовая, а сейчас рельсовая, но забалластированная, явно направляется вниз. И с некоторым ужасом гляжу я на эту дорогу и на мыс за серой водой. Каждый раз вспоминаю, что в столыпинские времена здесь казнили. Но поселок об этом забыл. Против станции — павильон ресторана, аптека с крыльцом и лесенкой — во всяком случае так я вижу сейчас, а дальше высокие, знающие себе цену, отлично сохранившиеся дачи вдоль шоссе. Все двухэтажные, свежевыкрашенные, с балконами. Направо, за полотном, за живой изгородью оштукатуренная дача, где в тридцать шестом году жила семилетняя моя Наташа с бабушкой. Березовый лесок словно только ждал случая, чтобы исчезнуть. За Лисьим Носом налево низменность, уходящая к воде, направо пустырь, вскоре исчезающий. Появляются первые дома Горской, Александровской, Тарховки, Разлива, Сестрорецка. Эти дачные местности переходят друг в друга незаметно, хоть и вовсе не похожи. Горская начинается печально — с кладбища. За ним нескладное здание с нишей в оба этажа неясного назначения. Затем идут дачки, неуверенные в себе. После войны шоссе асфальтировано все. И проведено важное улучшение в самом направлении трассы. Прежде у Горской, у самого почти кладбища, шоссе переходило на правую сторону полотна.

27 сентября 1954

Затем у Тарховки снова шоссе переходило на левую сторону. И у Разлива — опять на правую. Это приводило к тому, что вечно ты ждешь у шлагбаумов. И знатоки уверяли, что иначе и невозможно: грунт по левую сторону полотна не годится. Болотист. Тем не менее шоссе после войны улеглось вполне благополучно на этой самой болотистой стороне, и шлагбаум тут угрожает тебе всего только раз — у Разлива. В начале новой трассы белеет некоторое подобие триумфальной арки: полукруглое на тонких ножках с флагштоками, клумбами, газонами, статуями вождей. Этим отмечается твой въезд в подлинно курортный район. Уже давно, едва минуешь Лисий Нос, как видишь ты Кронштадт совсем близко, рукой подать, в иные дни и далеко, в дымке, — в иные. Кронштадтские форты с приподнятыми, как бы искусственными берегами. Острова эти похожи на твое детское представление о том, что есть остров. Море все удаляется. Приближаясь к Разливу, ты его едва видишь за кустами, за леском... Напротив шлагбаума по правой стороне стояла в те времена деревянная часовенка с деревянным, серым, вытянутым куполом луковичкой... Вот налево кирпичная школа. Сюда я ходил читать ребятам и Наташу брал с собой. С тех пор школу надстроили. Замедлив ход, двигаемся улочкой между маленькими домиками.

28 сентября 1954

Завтра — двадцать пять лет с тех пор, как переехал я на 7-ю Советскую к Кате и резко изменилась вся моя жизнь. Собирались мы отпраздновать серебряную свадьбу — и пришлось это дело отменить. Катюша нездорова, плохо с сердцем. И я не жалею об этой отмене. Друзей таких, которых хотелось бы принять и с которыми весело было бы, — не имеется. Все в Москве. С Юрой встречаемся все напряженней, при внешне уважительных отношениях. Ну, и так далее. Это был бы шумный, невеселый обед, после которого осталось бы длительное похмелье.

Продолжаю рассказывать о поездке в Комарово. Шоссе бежит по последней улице Разлива. Маленькие, старательно выкрашенные дачки со стандартными заборами. Направо, за коротенькими переулками поблескивает озеро. Улица упирается в широкую деревянную водосбросную плотину. От нее