Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Плисецкая, что удивительно, в творческих спорах чаще соглашалась, чем сопротивлялась. Борис старался быть на стороне Алонсо, отдавая дань его хореографии. Альберто не допускал расхлябанности и старался придать всему строгую форму, такую, которую он придумал.

«Наши танцовщики слишком свободно себя чувствуют на сцене, а у Алонсо не забалуешь. Очень строго к этому относился.

Это была новация такая, и она родилась в тот момент, когда Родион принёс музыку для прослушивания, потому что тогда все музыканты склонили голову перед тем, как это сделал Щедрин. Замечательно с этими колоколами в начале, очень выразительная музыка».

«Кармен-сюита» на много лет станет несомненным хитом репертуара. И не только в Большом: братья Майи Александр и Азарий – танцовщики и хореографы – поедут по театрам страны, перенося по их просьбе московскую постановку. Так в СССР начнётся, как шутил Борис Мессерер, «карменизация всей страны».

Казалось, после яркой и упоительной работы над «Кармен» Майя и Борис ещё не раз встретятся на театральных подмостках. Тем более что Борис Мессерер был убеждён: работу театрального художника лучше всего видно именно в балетах.

Удивительно, но если не считать постановок «Кармен-сюиты», в которых он участвовал, на других сценах, то иных новых работ, связанных со знаменитой кузиной, у него не случилось.

Нет, они общались, когда-то больше, когда-то меньше.

Майя будет щедро дарить жене Бориса, знаменитой поэтессе Белле Ахмадулиной, наряды от Кардена. Она никогда не тряслась над вещами, да и хрупкой красавице Белле всё было впору и к лицу.

Однажды Плисецкая неожиданно спросит Бориса: «Почему Белла ничего обо мне не напишет? Вы же давно вместе!» «Она не умеет сочинять по заказу», – попытается отшутиться Мессерер. «Я хочу понять, как она ко мне относится!»

Но Борис не обижался на Майю. Он очень хорошо знал её характер.

«Просто она такой музыкальный человек – и хорошая поэзия очень ложилась на её слух. Она ценила поэзию. Вот эта парадоксальность, вот эта тяга к новому – характернейшие её черты. Я сейчас вспоминаю, как смешно сказала Майя, когда в политике появился такой генерал Лебедь. Она, услышав его фамилию, обронила: “Генералу с такой фамилией предстоит пройти нелёгкий путь – от Одиллии до Одетты”».

А Белла искренне восторгалась Майей. По словам Бориса, как-то у жены спросили: «Что вам нравится в Майе Плисецкой?» Она ответила с непередаваемой своей интонацией: «Понимаете, у неё… шея!»

Белла не раз плакала на «Кармен-сюите». И дочкам объясняла, что плакать можно, когда искусство.

И, конечно же, она напишет, когда сами родятся вдохновенные строки.

Та, в сумраке превыспреннем витая,

кем нам приходится? Она нисходит к нам.

Чужих стихий заманчивая тайна

не подлежит прозрачным именам.

Как назовём породу тех энергий,

чья доблестна и беззащитна стать?

Зрачок измучен непосильной негой,

измучен, влажен и желает спать.

Жизнь, страсть – и смерть. И грустно почему-то.

И прочных формул тщетно ищет ум.

Так облекает хрупкость перламутра

морской воды непостижимый шум.

* * *

Глаз влажен был, ум сухо верил

в дар Бога Вам – иначе чей

Ваш дар? Вот старый чёрный веер

для овеванья чудных черт

лица и облика. Летали

сны о Тальони… но словам

здесь делать нечего… Вы стали —

смысл муки-музыки. В честь Тайны

вот – веер-охранитель Вам.

Вы – изъявленье Тайны. Мало

я знаю слов. Тот, кто прельстил

нас Вашим образом, о Майя,

за подвиг Ваш нас всех простил.

«“Чем больше имя знаменито, тем неразгаданней оно…” Это строчка из моего стихотворения, посвящённого Блоку. Как можно соотнести этот маленький эпиграф с художественной судьбою, которая сбылась с таким совершенством?

Творческий удел Майи Плисецкой – есть чудо, дарованное нам. Человек получил свой дар откуда-то свыше и вернул его людям в целости и сохранности, и даже с большим преувеличением. Так что здесь нет ни одной маленькой убыли, нет ни одного маленького изъяна. И казалось бы, Майя Михайловна не оставляет нам никаких загадок.

Она явила нам всё, что ей назначено. И всё-таки я применила эту строчку к раздумью о ней. Дело в том, что в исчерпывающей очевидности этого сбывшегося несравненного таланта всегда есть некоторая захватывающая тайна. И сколько бы я ни помышляла о Плисецкой, или сколько бы раз я ни видела её на сцене, или просто ни следила бы вблизи за бликами, которые озаряют её лицо и осеняют весь её облик, всю её повадку, всегда я усматривала в этом захватывающий сюжет, приглашающий нас к какому-то дополнительному раздумью. Действительно, ореол этой тайны приглашает нас смотреть в художественные, человеческие действия Плисецкой с тем же азартом, с каким мы можем следить поведение огня, или поведение воды, или всякой стихии, чьё значение не вполне подлежит нашему разумению.

И ещё поражало меня – то есть несомненно ничего не оставлено в тайне от нас, всё предложено нашему созерцанию. И всё-таки это тот простор, куда может углубиться наш действующий ум, любопытство наших нервов. Это огромный объём, оставленный нам для раздумья и для сильного умственного и нервного проникновения.

И ещё меня поражает в её художественном облике совпадение совершенно надземной одухотворённости, той эфемерности, которую мы всегда невольно приписываем балету, с сильной и мощно действующей страстью. Пожалуй, во всяком случае на моей памяти, ни в ком так сильно не совпала надземность парения, надземность существования с совершенно явленной энергией трагического переживания себя в пространстве. И может быть, всё вот это и останется для нас непрерывным побуждением мыслить.

Мне однажды довелось видеть… Это было некоторое чудо. Я просто ждала в числе прочих Майю Михайловну около консерватории. И она подошла незаметно, и вдруг – был дождливый день – и вот в дожде этого дня вдруг отразился её чудный мерцающий и как будто ускользающий облик. И ещё раз тогда я подумала, что очевидность этой судьбы всё-таки оснащена прекрасной тайной, вечной возможностью для нас гадать, думать, наслаждаться и никогда не предаться умственной лени и скуке.

1986».

Уйдёт из жизни Белла Ахмадулина. На сцене Музыкального театра имени К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко будет отмечаться очередной юбилей Майи Михайловны. И окажется, что мы с Борисом Асафовичем сидим рядом. Он был один, грустный. Наступил антракт. Зрители – кто в буфет, кто просто прогуляться. Кто-то из знакомых побежал за кулисы свидетельствовать почтение Майе Михайловне. А мы вдвоём остались чуть ли не единственные в нашем ряду. «А почему вы не пойдёте туда?» – кивнул я на служебный вход. «Меня там не ждут», – тихо промолвил он. И я понял, что лучше не расспрашивать. Он был в плену то ли обиды на Майю, то ли грусти по Белле. Так молча, нахохлившись, и просидел до конца вечера. На традиционном фуршете после концерта его не было. Не хотел Майе портить вечер?

Она ведь давно жила сама по себе. Борис Асафович даже нашёл слово, которое как бы обозначает стиль жизни кузины. Она сформировала свою отдельность. По отношению к родственникам. Даже к тем, с кем поддерживала отношения, даже к тем, с кем общение не прерывалось никогда.

Когда в 1980-м их тётка Суламифь Мессерер вместе с сыном сбежала на Запад, Борису сумели позвонить с пресловутой тогда радиостанции «Голос Америки»: «Как вы оцениваете поступок вашей знаменитой тёти?» «Кровь играет!» – выпалил он и рассмеялся. У Майи Плисецкой кровь играла всегда, чего бы это ни касалось. Кровь на дороге жизни не обменяешь.