Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф
«Еще довольно рано, – весьма раздраженно сказал он, усаживаясь. – Думаю, тебе не помешает немного попрактиковаться в общении с незнакомцами. Это, конечно, не твоя вина, но ты бывала в обществе куда меньше, чем большинство девушек твоего возраста». Так выяснилось, что мое обучение продолжается и мне предстоит еще один урок светского поведения в доме миссис Холман Хант. Она устраивала большой прием. На Мелбери-роуд выстроились кебы, экипажи, пролетки и даже несколько карет, запряженных парой мастистых лошадей, принадлежавших респектабельным семьям. «Не самая благородная публика», – презрительно бросил Джордж, когда мы встали в очередь. Действительно, в большом мавританском зале собрались все старые знакомые нашей семьи, и, войдя туда, я сразу увидела Стиллманов, Лашингтонов, Монтгомери, Моррисов, Берн-Джонсов. Мистер Гиббс, профессор Вулстенхолм и генерал Бидл, несомненно, тоже были бы там, если бы уже много лет не покоились в земле. После Брутон-стрит мавританский зал казался вычурным, слегка эксцентричным и, конечно, безвкусным. Дамы были напряженные и неопрятные, а джентльмены – с благородными лбами и укороченными вечерними брюками, из-под которых временами проглядывали ярко-красные носки – прерафаэлитского колора. Джордж расхаживал среди них, как переодетый принц. Вскоре я присоединилась к небольшой группе кенсингтонских дам, которых Глэдис Холман Хант вела через зал в студию. Там мы застали самого старика Ханта в длинном халате Jaeger[16]. Он рассказывал собравшимся об идеях, вдохновивших его на «Светоч мира», вариант которого стоял на мольберте. Периодически Хант отпивал какао и поглаживал свою пышную бороду; мы тоже потягивали какао, кутались в шали (в помещении было холодно) и слушали. Иногда кто-то отходил в сторону, чтобы с благоговейным шепотом рассмотреть другие яркие полотна на мольбертах, но атмосфера собрания была благочестивой, возвышенной, а для меня, после всех вечерних потрясений, умиротворяющей и почти по-детски простой. Джордж всегда проявлял уважение к признанным гениям преклонного возраста – он вышел вперед с цилиндром под мышкой, вытянулся по струнке и отвесил глубокий поклон Холману Ханту. Тот не имел ни малейшего понятия, кто перед ним кланяется и кто мы вообще такие, но продолжал потягивать какао, поглаживать бороду и до самого нашего ухода объяснять, какие идеи вдохновили его на создание «Светоча мира».
Наконец-то, наконец-то вечер кончился.
Я поднялась к себе в комнату, сняла красивое белое атласное платье и отстегнула три розовые гвоздики, которые были приколоты к моей груди эмалевым варганом. Неужели завтра мне снова предстоит открыть греческий словарь и разбирать диалоги Платона вместе с мисс Кейс? Мне казалось, что я знаю о диалогах Платона гораздо больше, чем она. Я чувствовала себя старой и опытной, разочарованной и рассерженной, веселой и возбужденной, полной тайн, тревоги и недоумения. В этом сумбурном водовороте чувств я стояла, стаскивая с себя нижние юбки, стягивая длинные белые перчатки и вешая белые шелковые чулки на спинку стула. В голове вихрем кружились мысли о бриллиантах и графинях, соитии, диалогах Платона, безумном Дике Попхэме и «Светоче мира». Ах, как приятно было бы раскинуться в постели, заснуть и забыть обо всем этом!
Я почти уснула. В комнате было темно. В доме царила тишина. Внезапно, тихонько скрипнув, медленно открылась дверь, и кто-то осторожно вошел в комнату.
– Кто там? – воскликнула я.
– Не бойся, – прошептал Джордж. – И не зажигай свет, о моя любимая. Любимая… – И он бросился на кровать, заключив меня в объятия.
Да, пожилые дамы из Кенсингтона и Белгравии так и не узнали, что Джордж Дакворт был для «этих бедняжек Стивен» не только отцом и матерью, братом и сестрой, но и любовником.
Старый Блумсбери
По велению Молли мне пришлось написать мемуары о «Старом Блумсбери», то есть о «Блумсбери» в период с 1904 по 1914 год. Разумеется, это мой взгляд, а не ваш, и я прошу отнестись к нему с пониманием. В моем восприятии путь в Блумсбери начинается с Гайд-парк-гейт – небольшого тупика рядом с Квинс-Гейт, напротив Кенсингтонских садов. Мы должны на мгновение остановиться у высокого дома слева, ближе к концу улицы. Внизу он отделан штукатуркой, а выше – красным кирпичом. Он такой высокий и – теперь, когда мы его продали, я могу сказать это вслух – такой ветхий, что кажется, будто одного сильного порыва ветра хватило бы, чтобы он рухнул.
В конце предыдущего мемуарного очерка я разделась в своей комнате на верхнем этаже, в задней части дома. Мое белое атласное платье лежало на полу. В воздухе витал едва уловимый запах лайковых перчаток. На туалетном столике, запутавшись среди заколок, лежало ожерелье из мелкого жемчуга. Я только что вернулась домой после приема – вернее, целой череды приемов, в разгар светского сезона 1903 года. Я ужинала с леди Карнарвон на Брутон-стрит и видела, как Джордж целовал ее среди колонн в холле; за ужином я слишком увлеклась рассказом о своих эмоциях, вызванных музыкой. Затем леди Карнарвон, миссис Попхэм, Джордж и я отправились на самую непристойную французскую пьесу, которую я когда-либо видела. В конце первого акта мы выскочили из театра, словно стая испуганных куропаток. Морщинистые щеки миссис Попхэм пылали пунцовым цветом. Седые локоны Элси развевались на ветру. Мы расстались на тротуаре, и, явно смущаясь, Элси выразила надежду, что я не слишком устала, – по-моему, это выражало ее беспокойство за мою невинность или нечто подобное. Потом мы с Джорджем сели в кеб и поехали на другую вечеринку, потому что он, к моему глубокому стыду, сказал, что я слишком много болтала и должна научиться вести себя в обществе. Мы отправились к Холману Ханту и его картине «Светоч мира», которая как раз вернулась из турне по основным городам Британской империи. Мистер Эдвард Клиффорд, миссис Рассел Харрингтон, миссис Фрешфилд, а также целый ряд почтенных пожилых джентльменов в очках на черных лентах и дам, у которых сквозь старинные и изрядно потрепанные кружева странным образом проступали их позвонки, вполголоса рассуждали о мастерстве художника. Сам же он сидел в скуфье и спокойно попивал горячее какао, несмотря на теплый июньский вечер.
Было уже далеко за полночь, когда я легла в постель и решила перед сном прочитать несколько страниц «Мариуса-эпикурейца»[17], которым тогда увлекалась. Раздался стук в дверь, погас свет, и Джордж бросился на кровать, обнял меня, прижал к себе и начал целовать, чтобы утешить в связи с болезнью отца, как он потом объяснял доктору Сэвиджу. Отец умирал от рака тремя или четырьмя этажами ниже.
Но я прошу вас хотя бы на мгновение представить тот дом, потому что, хотя теперь Гайд-парк-гейт кажется очень
