Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц

21 октября 1954

Сколько я себя помню, всегда начинался этот день с того, что близкие меня поздравляли с особенным выражением лица — значительным и ласковым. Вечером собирались гости. В этот день старшие прощали мне [то], за что в обычный день влетело бы. Я получал подарки. Словом, привык, наконец, я и сам встречать день своего рождения с лицом значительным и ласковым. В прошлом году провел я этот день в Москве, на драматургическом пленуме. И то друзья поздравляли, приходили телеграммы. В этом году я сначала хотел отменить какие бы то ни было празднования. Все это получается уж непременно невесело и всей тяжестью ложится на Катюшу, так что потом она хворает. Но Катюша нашла, что это нехорошо, никогда так не делалось, и гости все-таки придут. Во вчерашнем спектакле мне многое понравилось, а кое-что показалось очень уж актерским. Я давно не был в театре. Вчера вдруг с удивлением узнал в себе некоторые дворянские черты. Откуда бы? В частности, умение не смотреть фактам в лицо и верить, что все обойдется. Впрочем, это не интересно. Но вот что важно. Зал вчера был в основном кассовый, то есть обычный, зритель, купивший билеты в кассе, наполнял его. И пьесу смотрели внимательно. Некоторые плакали. И на «Гамлете» — полно. Это тоже свойство 53–54-го годов: желание услышать нечто сложное и полноценное. День сегодня вполне осенний. Дождь с утра. На окне в кухне устроена кормушка для голубей, и они, склевав положенный паек, сидят напротив. Сначала от диких или непородистых резко отличались две голубки: белая и каштановая. Их потомки сравняли стаю.

31 октября 1954

Я все писал содоклад о детской литературе в Ленинграде. Я столько раз уклонялся от всяких выступлений, что, надо признаться, делал это не без интереса. С тем, что живу я в стороне, в Комарово, отказываюсь от всего, за последнее время уж больно охотно примирялись. В этом есть своя здоровая сторона, но вместе с тем и что-то слишком уж спокойное, даже безразличное. Кроме работы над докладом встретился я со зрителями. В Доме искусств, на сцене, сели полукругом все почти драматурги Ленинграда, и Цимбал сделал о нас доклад. А потом мы по очереди рассказывали о себе, а зрители предъявляли нам счет.

3 ноября 1954

Я написал содоклад по детской литературе, преодолев самое для меня страшное — полуобморочное состояние от мысли, что надо сесть и работать. Как всегда ринулся я, как в воду, когда уже оставались считанные часы, к столу. И успел. Вчера я ушел в Союз к трем часам. В четыре утверждал доклад на секции. Точнее, около пяти. Товарищи мои несколько удивились — похвалили за необычность формы. И даже предложили сделать из него статью для «Звезды». И я пришел в состояние покоя, блаженного покоя. В семь говорил я все там же, в Союзе, вступительное слово на собрании библиотекарей. Все с тем же состоянием покоя, обычным, когда меня хвалят. Сидел я и слушал бедных глупых пожилых женщин. И думал о том, как они были детьми. И о том, что знакомые не кажутся глупыми.

3 декабря 1954

Когда я вчера увидел в уголке двух мрачных артистов, двух главных врагов Акимова, то поразили они меня глубокой личной, именно личной, мрачностью выражения. Оба бледны. Оба сосредоточены, как несчастные влюбленные или ревнивцы. Таковы актеры. И в самом деле — склока в театре идет не умственная, не искусственная, а от сердца. Попробуй расспросить этих бледных ревнивцев, за что ненавидят они Акимова, и услышишь такую смесь сплетен, обвинений в формализме, почуешь такую бабью уверенность в своей правоте, что испугаешься. И вчера, так как я не разговаривал, а только смотрел, мне стало понятно, как физиологична эта борьба. Прямо действительно как в любви. Словно отбил у них Акимов девушку, и пути, которыми он действовал, кажутся им теперь глубоко оскорбительными и недобродетельными. Народ актеры такой. У них все около. Что роль, что общественная деятельность, что все такое прочее. Сейчас позвонил Роу: приехал. А я еще и ручку в чернила не окунал. Что тут делать! Придется поработать сегодня, как это ни грустно. Вчера вечером был в гостях. Болтал с таким наслаждением и вдохновением, как будто дело делаю. Это тоже результат шестилетнего пребывания в Комарово. Если там в первое время бывал вокруг народ, то в последнее — сидели мы за столом да пасьянс раскладывали вдвоем с Катей. А я, ничего не поделаешь, люблю, когда кругом друзья. Сегодня кончаются морозные дни. Обещают по радио оттепель, а местами гололед, что тут сделаешь? Сижу и придумываю — как бы справиться мне со сценарием для Роу. И что писать в этих тетрадях? Надоело вспоминать. Ненавижу или, точнее, не умею рассуждать. Что делать?

4 декабря 1954

Удалось, кажется, написать сценарные новые куски для Роу. У меня в последнее время что-то испортилось, не понимаю, что написал. Пока пишу — слишком уж нравится. Сидел безвыходно весь день. В такие дни душа прекращает идти своим путем, а идет одной колеей с окружающей жизнью. Ничего не вспоминается внезапно. Приближается день нашего так называемого отчетно-выборного собрания. Послезавтра. А доклад все не выправлен. Сначала я его приготовил слишком уж скоро, а потом все утешался мыслью, что у меня еще много времени. А теперь в оцепенении от того, как мало времени.

6 декабря 1954

Сегодня открылось наше отчетно-выборное собрание в Таврическом дворце. Зал поначалу был переполнен, к трем часам начал заметно пустеть. К вечеру гости разбежались. Во всем огромном зале остались только писатели, да и то не полностью. Весь предполагаемый порядок дня нарушался в течение дня дважды. Один раз — когда вместо очередного выступления в прениях объявили содоклад Базанова[125]. Такое впечатление, что люди почувствовали, что совещание не наладилось, заедает, буксует, и засуетились. Мне предстоит выступать завтра. Осталось два содоклада: мой да Саянова. Я полон ужаса и словно промок насквозь и при этом не под дождем. Кочетов со мною важен и надменен, и на меня производит