Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович

Следующим номером после “Вальса” Чайковского Майя танцевала “Русскую”, которая называлась “Ванька – Танька”. Музыка народная, в обработке Даргомыжского.

В широком ярком сарафанчике с рыжей загибающейся кверху косичкой, она свободно и непринуждённо, с большим юмором танцевала Таньку, а Ваньку исполнял маленький Лев Швачкин очень выразительно и смешно. Они бисировали этот номер на концерте в Большом театре, на котором присутствовало всё правительство.

Майя с большим уважением относилась к своим подругам-одноклассницам. Помню, как в моём присутствии с ней разговаривал балетный критик Голубов-Потапов, уже тогда видевший в ней незауряднoе дарование. Он спросил её мнение о других девочках в классе. “Лучшая ученица у нас в классе Муза Федяева, – решительно ответила Майя. – Потом Неля Шабурова, а я третья”. “Неужели?” – удивился Голубов. “Да, у них всегда пять по классике, а у меня иногда бывает четыре”, – пояснила Майя.

В классе полная тишина. Учитель арифметики Борис Алексеевич Нурик, объясняя правила, пишет пример на доске. Когда он закончил, чётко поставил мелом точку, Майя со своей парты одновременно с ним, как бы заканчивая музыкальную фразу аккордом, темпераментно воскликнула: “Цам!”

Если Майя любила наряжать брата Алика и придумывать для него всякие скульптурные позы, то другого брата, Азарика, она любила учить танцевать. Она поставила для него грузинский танец. Двухлетний Азарик со страстным увлечением танцевал лезгинку, а Майя прихлопывала ему в ладоши и вскрикивала: “Асса, асса!”

Когда в балетном классе задавали какую-нибудь комбинацию движений, Майя, быстро освоив её технически, подчиняла технику танца музыке. Вслушиваясь в мелодию, она движениями выражала построение музыки, и её болезненно задевало и выбивало из творческого состояния, когда танцующие рядом девочки шёпотом отсчитывали такты: раз-два-три, раз-два-три.

– Неужели можно слышать музыку и не почувствовать её ритм?! – удивлялась Майя.

Как-то раз я взяла её на спектакль “Дети солнца” в Театр имени Ермоловой, где сама участвовала в роли няньки Антоновны. Майя с глубоким волнением следила за ходом спектакля. Возвращаясь домой, мы шли и спокойно разговаривали уже на другую тему. Внезапно Майя остановилась посреди улицы, вокруг сновали машины, автобусы, трамваи, она молитвенно сложила руки и огорчённо вспоминала: “Ах, как она не любила красный цвет!” “Кто?” – удивилась я, так как вопрос был не к месту. “Лиза из ‘Детей солнца’ ”, – с грустью и жалостью в голосе сказала Майя».

Родившись и воспитываясь в артистической семье, Майя рано начала бывать в театрах. Неизгладимое впечатление на неё произвёл спектакль во Втором МХАТе «Двенадцатая ночь», где роль Мольволио исполнял её родной дядя – Азарий Михайлович Азарин. А увидев другого дядю – Асафа Мессерера – в роли принца в «Лебедином озере», Майя в письме матери писала, что «Асаф витает в воздухе, как ангел».

Бо́льшую часть жизни она вела дневник. Но не всегда успевала записать впечатления о других и о себе любимой. То времени не хватало, то собранности. Поэтому пометки порой были немногословными.

Из дневниковых записей Майи Плисецкой:

«С первого класса обратила на себя внимание педагогов и балетмейстеров (матрёшки) Якобсона (Конференция по разоружению (китаец), матрёшки с соло – Долинской, Ванька и Танька, вальс Чайковского с Долинской), все спектакли Большого театра для детей.

Фея-крошка в Спящей – 11 лет.

Кошечка – Аистёнок. 11 лет.

Роза в Снегурочке. И т. д.

Серьёзные занятия. 7 класс. Пахита, Мелодия Рахман.

Элегия Рахман. Чига Якобсон. Экспромт. Пресса.

Реверанс <далее зачёркнуто> Долинская. Ритм и т. д.

Шпицберген II

Русалка цветы».

Несомненно, Майе очень повезло с тётей Елизаветой Мессерер, которая оставила записи о её детстве. Она смогла оценить не только черты непростого характера Плисецкой. Сама была актрисой, знала, что почём в творчестве.

Считалось, что эти записи, сделанные для семейного архива, утеряны. Я нашёл их в одной из неприметных папок Фонда Плисецкой в РГАЛИ. Оказалось, Майя Михайловна всю жизнь их хранила дома в комнате, служившей гардеробом, где всё было в хаотичном порядке. Потому что они с Щедриным всегда жили по принципу: всё в дороге, всё в пути.

Кто же ещё, как не тётя Эля, вот так мог написать о великой Плисецкой, когда она в 12 лет перед сном разыгрывала всевозможные роли своих будущих героинь.

Из неопубликованных записей Елизаветы Мессерер:

«Помню, как перед сном, в длинной ночной рубашке, стоя босиком на кровати, Майя, тоненькая, как тростинка, разыгрывала всевозможные образы. Ей было тогда 12 лет. То она была нежная Мария из “Бахчисарайского фонтана” и сама себя закалывала ножом вместо Заремы, затем удивительно красиво “умирала”. То становилась какой-то сказочной принцессой, то превращалась в загадочную Русалку. Целая вереница образов проходила перед моими глазами, непохожие своим внутренним содержанием, но одинаково удивлявшие своей оригинальностью и силой и запомнившиеся мне на всю жизнь.

Детство Майи, о котором можно вспоминать, как о детстве оригинальной, своеобразной, никому не известной девочки, детство, в котором бессознательно, но неуклонно сформировался художник, заканчивается к четырнадцати годам.

Весной 1940 года, при переходе в седьмой класс, Майя танцевала в балете “Пахита”, восстановленном для этого случая педагогом Гердт. Исполняла она заглавную роль Пахиты. Несмотря на то, что Майя была ещё ученицей, все, кто был на спектакле, приняли его взволнованно, восхищаясь красотой линий, воздушностью прыжков, её вдохновением и техникой исполнения. На балетных профессионалов, балетоманов, критиков и просто зрителей Майя произвела сильное впечатление.

Помню, как заслуженная артистка республики Вера Васильева, солистка Большого театра, говорила, что Пахита Майи – “это одно из самых ярких и глубоких моих впечатлений искусства”. Оркестранты говорили, что Майя была слитна с музыкой, что спектакль этот был праздником. Весь оркестр постукивал смычками о пюпитры, приветствуя её».

Конечно, тётя Эля была родным Майе человеком. Обожала племянницу. Поэтому даже если убрать из её записей пафос, то неизменным остаётся одно – Майю ждёт Большой театр. Если попадёт в хорошие руки.

Когда Плисецкая оказалась в училище в классе Елизаветы Павловны Гердт, легендарного педагога, Суламифь Мессерер считала, что о лучшем балетном наставнике нельзя было и мечтать. Однако сама Майя была отнюдь не в восторге. Выяснится это, когда она опубликует свои откровенно обнажённые мемуары.

Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:

«В балете она разбиралась слабо, скажу мягче, не до конца. Так мне показалось это после того, как я вкусила острого ясновидения вагановской школы. Обе вышли из недр Мариинки. Обе прошли одну муштру. Обе учились у одного педагога, обе дышали одним колдовским воздухом Северной столицы. Обе жили только балетом. Но аналитической мудрости, профессионального ясновидения природа Гердт не отпустила. Она видела, что это правильно, а это нет, но объяснить, научить, что, как, почему, “выписать рецепт” не могла. Диагноз она ставила верно, но как лечить – ведать не ведала…

“Ты висишь на палке, как бельё на верёвке”, – а что надо сделать, чтоб не висеть? Ваганова сказала бы прозаично – “переложи руку вперёд”. И балерина, как по мановению волшебства, обретала равновесие. Это называется школой. Простецкой, для постороннего загадочной фразой можно всё поставить на свои места. Вот крохотный пример.

Ваганова любила говорить:

– На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный, чтобы он не вывалился… И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным, сгруппированным, нерасхлябанным. А отсюда идут правильность осанки, верность положения вертлугов, спины. У Вагановой был глаз ястребиной точности. У Гердт этого не было».

Это было достаточно жестоко по отношению к Елизавете Павловне, которая всё-таки видела, как талантлива молодая балерина, и хорошо к ней относилась.

Но Плисецкая по-другому не могла. Она не выбирала