Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Неожиданно для неё эту историю подтвердит президент России Владимир Путин. Он приедет поздравить Плисецкую с 75-летием в Большой театр. За кулисами они так разговорились, что их выход на юбилейную сцену пришлось объявлять дважды. Президент расспрашивал о детстве на Шпицбергене, а потом неожиданно вспомнил про конкурс «Майя». «Не проводится он больше, после дефолта сложно со спонсорами», – с сожалением сказала Майя Михайловна. И благодарно вспомнила Собчака, который устоял перед Григоровичем и не предал.
И тут Путин говорит, что он всё это хорошо знает: как раз тогда был в кабинете Собчака в Смольном…
Мэр Анатолий Собчак, кстати, каждый раз лично, с огромным букетом роз, встречал Плисецкую на вокзале: не могли помешать ни занятость, ни плохая погода. И первый танец Майи на специальном балу конкурса отдавался, конечно же, ему. А конкурс действительно помог открыть новые имена: его авторитет и итоги были несомненны. Ведь Плисецкой удавалось собирать в жюри лучших мировых танцоров и хореографов. Но в 1998 году грянул разрушительный дефолт: российскую экономику шатало, деньги обесценивались на глазах – так что они с Щедриным остались ещё и в долгах.
В бурные и расхристанные девяностые она переживёт не только это. Открылись шлюзы «свободы слова», и правда, замешанная на многолетней советской немоте, затопила страну. Все будто соревновались в рьяном стремлении пнуть ушедший Советский Союз. У Плисецкой были свои счёты, но не со страной, которую она любила, которой не изменила, несмотря ни на что, – а с системой.
Когда в своё время, после хрущёвского развенчания культа Сталина пошли разговоры, что на очередном съезде КПСС эти решения могут быть пересмотрены, и даже появились о том какие-то публикации, Плисецкая, не раздумывая, подписала письмо интеллигенции против реабилитации вождя народов.
И неудивительно, что спустя много лет в интервью тележурналисту Владимиру Познеру она будет говорить о жертвах репрессий 1937 года, о тюрьмах и лагерях НКВД. И заявит, что лично для неё такой коммунизм – как фашизм. Причём это интервью состоялось в немецком Мюнхене, где её муж много лет работает по договору с крупным европейским издательством музыки. Потому трудно сказать, что в большей степени – жизнь в Германии или само это заявление – так разнервирует многих соотечественников. Самые возмущённые в интернете забросали её упрёками, словно камнями.
Майя, как дочь репрессированных родителей, имела право на многое и знала, о чём говорила. Потом, конечно, семью реабилитировали. Но жизнь отца, здоровье матери и счастливое детство троих детей никто не вернул.
До сих пор ей, уже покинувшей землю, аукаются те слова: многие, и даже явные поклонники, не могут их простить. Но она всегда подчёркивала: «Я никогда не нападаю первой. Я отвечаю, но громко, не шёпотом!»
Что же, она даже сама себе не слишком – и уж точно не всегда – нравилась. И этого не скрывала.
Вот что говорила без всяких прикрас: «Многие из нас портят свою жизнь по собственному желанию… В большинстве случаев мы сами виноваты в том, что с нами случается. Человек должен всякую причину прежде всего искать в себе. Я много сама себе сделала плохого – не на 100 процентов, но, может быть, процентов на 90 больше, чем мои враги. Всё, что у меня произошло неприятного, плохого, неправильного, обидного, горького, я это сделала сама. Однако самобичеванием заниматься также глупо – человек есть, как он есть».
Верно, непрерывно посыпать голову пеплом и умирать от критики – занятие точно не для Плисецкой. «Если на том свете нас ждёт вечный отдых, стоит ли устраивать его репетицию на этом?» – лихо шутила Майя Михайловна, обязательно отмечая каждый свой юбилей. При этом: «Сидеть на сцене на золотом троне, засыпанной с головы до ног цветами?! Чувствуешь себя, как на кладбище. Это не для меня». Потому круглые даты отмечала ярко, размашисто, открывая публике новинки, приглашая невероятных исполнителей со всего мира. Ну и сама выходила на сцену, чтобы порадовать творением Бежара «Аве, Майя!».
В апреле 2015 года Плисецкая прилетает из Мюнхена в Москву: обсудить празднование своего девяностолетия. Где оно пройдёт – сомнений нет. Конечно же, на сцене Большого театра! Возражения не принимаются.
Всё должно быть именно так, как она видит. Она скучала по своей публике, по грому аплодисментов, по стихии восторженного зала. Осознавая реальность, она так и говорила: хотя бы ещё раз окинуть взглядом зал, знавший её триумфы, пройтись за кулисами, повидавшими и славу, и слёзы, и любовь. Не важно, что театр пережил капитальный ремонт. Нет уже досок сцены, впитавших рабочий пот. Новая ручка на двери служебного входа не помнит прикосновений её удивительных рук.
«Так хочется выйти на сцену Большого! В последний раз», – вновь вздыхала она в беседе. «Майя Михайловна, что за разговоры?» – пытался я увести разговор. «Колечка, каждый день уже дорогого стоит!»
Сама расписала весь сценарий творческого вечера. Обсуждая его, тогдашний директор Большого театра Владимир Урин предложил кое-что изменить, но она твёрдо стояла на своём. «Володечка, это мой вечер, я хочу его провести так, как мне видится!»
«…Ансамбль Моисеева, что-то эффектное, но не длинное…
Вариации из станцованных мною балетов…
Испанское фламенко – женщина (желательно, лучшая на сегодня)…
Балет Аллы Духовой с брейк-данс и прочими эффектами…
“Роза” – Лопаткина…
“Болеро” целиком – Вишнёва с балетом Бежара…
“Кармен” – Захарова…
Кода вечера – пять-шесть минут последних тактов “Болеро” – мой выход вживую из центра сцены под музыку…»
Собиралась выходить в дивном карденовском платье. Царить, как всегда, на любимой сцене.
Всё так и было. Только без неё.
Жизнь не раз была жестока с Плисецкой. Но в этот, последний раз – особенно.
Она как будто что-то чувствовала. Когда с Андрисом Лиепой, который занимался программой юбилея, уже обсудили все детали, она вздохнула: осталось главное.
– Что, Майя Михайловна? – спросил Андрис, полагая, что забыли внести ещё одну правку.
– Дожить! – сказала вдруг с непривычной грустью.
Лиепа рассказывал: у него прямо физически кольнуло сердце.
2 мая, за полгода до юбилейного вечера в Большом театре, Майя Плисецкая скоропостижно скончалась.
Они с Щедриным только что вернулись из Москвы, где проходил Пасхальный фестиваль Валерия Гергиева. Неутомимо носились по концертам, засиживались на дружеских встречах чуть ли не до утра, как будто и не было на плечах тяжести лет.
Плисецкая и Щедрин в последние годы любили бывать в Петербурге. Гергиев у себя в Мариинке ставил изумительные оперы Щедрина «Левша», «Очарованный странник» с щемящей русской нотой. Майя неизменно была рядом. Она восторгалась Гергиевым: «Это мощь, это космос!» Они дружили. Последний раз в своей жизни Плисецкая танцевала как раз дома у Гергиева. Новый год вместе встречали. «Я станцевала осетинский танец, красотка жена Гергиева подыграла мне на аккордеоне.
– Где научились?
– Там же на вечере, сестра Гергиева показала мне принцип танца, а я стиль схватываю моментально. Я вообще люблю слово «стиль». Все плакали от восторга. А Шедрин был поражён.
Когда случился чёрный день её ухода, я был за городом, у друзей. Тут же позвонил в Мюнхен, просто не веря в случившееся. В трубке – совершенно незнакомый мужской голос.
– А вы кто?
Назвался. И вскоре услышал слабый голос Родиона Константиновича:
– Да, это правда.
– Родион Константинович, можно, я прилечу?
– Да нет, мой дорогой. Страдать надо одному. Знаете, её сбило влёт, как птицу. Помню, когда-то охотились в Беларуси, и охотники били птиц влёт… Она же в полном порядке была. Я до сих пор не понимаю, что случилось: вот лежат её часы, перчатки. Не понимаю…
Затихает. Молчит. Слышу, что пробиваются слёзы. И не знаю, что сказать, любое слово сейчас лишнее, бессмысленное.
– Мы были вечером накануне на стадионе. Смотрели матч. Поели в перерыве. И перед футболом, и после него сидели долго, часа два. После футбола были
