Интимная Греция. Измены Зевса, похищения женщин и бесстрашные амазонки - Мария Аборонова

Канефорами становились девочки из знатных семей примерно 11–14 лет[109]. Они должны были нести корзину священного ячменя, которую клали на алтарь кровавых жертвоприношений животных[110]. Канефоры были, естественно, девственницами. И девственность была чуть ли не ключевой деталью. Не допустить девочку к участию в этом мероприятии означало бросить тень на ее репутацию, а следовательно, и на репутацию ее семьи[111]. Канефоры принимали участие в процессии во время Панафинейских игр, проводившихся в честь Афины, и это считалось буквально вершиной девичьей религиозной карьеры до перехода в статус жены.

Также канефоры фигурируют в одном из популярных афинских мифов о похищении: это похищение Бореем, богом северного ветра, Орифии.

Одно из самых древних дошедших до нас письменных описаний мифа есть в схолии[112] к «Одиссее», где указано, что оно принадлежит Акусилаю, мифографу, который жил в конце VI — начале V в. до н. э.

В схолии написано[113], что у Эрехтея, царя афинян, была чрезвычайно красивая дочь по имени Орития (другой вариант имени — Орифия). Царская дочь была удостоена стать канефорой и приняла участие в ритуальной процессии принесения жертвы в честь Афины. В этой процессии Борей ее и заприметил, очаровался ее красотой, немедленно влюбился и похитил. И даже не просто похитил, а женился.

Но Акусилай был родом не из Афин, а из Керкады или Аргоса. Если же взять кого-то из афинских писателей, то у Платона, например, о канефорах в мифе упоминания нет. Но он все же упоминает похищение:

Сократ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного — я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил ее с холма Арея [Ареопага]? Ведь есть и такое предание — что она была похищена там, а не здесь[114].

Теперь возвращаемся к мифу о похищении Персефоны. У нас есть версия похожего похищения Бореем Орифии, когда она была канефорой. То есть, согласно традициям, она была предбрачного возраста: канефоры были последним ритуалом перед выдачей девушки замуж. Есть ли тут аналогия с мифом о Персефоне?

Борей похищает Орефию

Вазовая роспись мастера Дансинг. Краснофигурный лекиф, терракота. Аттика, Древняя Греция, ок. 375–350 гг. до н. э. The Metropolitan Museum of Art

Ко всем девушкам предбрачного возраста применяли термин παρθένος (партенос, или парфенос) — «дева» с древнегреческого. Но в оригинале гимна «К Деметре» на древнегреческом термин «парфенос» по отношению к Персефоне не употребляется. Зато в описании того, откуда ее забрал Аид, есть луг:

Дева играла на мягком лугу и цветы собирала,

Ирисы, розы срывая, фиалки, шафран, гиацинты…[115]

Один из вариантов толкования такого цветущего луга — метафора сексуальности. Потому что цветы есть в одеянии богини любви Афродиты[116]. Луг в связи с Афродитой упоминается еще в «Киприях», написанных в VII в. до н. э.[117]:

Тело свое облачила в покровы: Хариты и Оры

Их сотворили, окрасивши соками вешнего цвета.

Оры ступают в покровах таких: гиацинта, шафрана,

Пышноцветущей фиалки, прекраснейшей завязи розы,

Сладким нектаром пропитанных в чашечках пищи бессмертной,

В благоухающем цвете нарцисса. И так Афродита

В ткань облачилась, хранящую каждой поры благовонье[118].

О луге пишет и поэтесса Сапфо, которая также жила в конце VII — начале VI в. до н. э.:

Луг в цветах раскинулся конепасный,

10 Пестры лепестки, и летят повсюду

Запахи медовые…

………………….

Ты приди сюда… Киприда,

И налей, щедра, в золотые чаши

15 Смешанный с водой безызъянный нектар

Пиру на радость[119].

Так как миф о похищении Персефоны примерно того же периода, можно предположить, что луг там тоже неспроста. И если это так, то, возможно, и Персефона, которая находится на таком лугу, оказалась там неслучайно. Возможно, ее нахождение там — намек на то, что она была парфенос, то есть девица на выданье?

Вернемся к реальным брачным традициям древних греков.

Рекомендованный возраст для вступления в брак, по мнению античных авторов, был между 14 и 18 годами. Аристотель в «Политике»[120] рекомендует вступать в брак женщинам в 18 лет и мужчинам в 37 лет. В Домострое Ксенофонта[121] Исхомах женился на 14-летней девушке. В первой главе мы много обсуждали «Труды и дни» Гесиода. Помимо прочего, Гесиод там описывает, как и когда выбирать жену. По мнению Гесиода, мужчине следует жениться около 30 лет. Жена же должна «зреть года четыре», что можно понимать как четыре года после полового созревания. А тут уж как у кого биология сработала. Может, и 14 лет, а может, и 16–17. Гесиод также пишет, что жениться стоит на девственнице, чтобы «внушить ей благонравье»[122]. Что ни цитата, то золото у Гесиода. Он еще, как мы помним, сравнивал женщин с пчелами.

Вообще мы видим уже довольно много сравнений женщин с какими-то животными. У Гесиода, Семонида, затем в ритуале «маленьких медведиц». Везде какие-то намеки, что женщина имеет дикую и неуправляемую природу. Даже древнегреческий глагол damazein (δαμάζειν), который означает «приручение животных», мог употребляться в значении «насилие в отношении женщин».

У Ксенофонта в Домострое, отвечая на вопрос Сократа, с чего он начал обучение своей жены, Исхомах говорит так:

— Когда она уже привыкла ко мне и была ручной…[123]

Как будто женщину надо объезжать, как дикую лошадь, ей-богу. Сразу представляю себе нечто вроде техасского родео. Но, возможно, Ксенофонт так пишет, потому что девушке действительно нужно было время, чтобы привыкнуть к мужу. В древнегреческой традиции девушка не имела права голоса в том, когда и за кого выходить замуж. Более того, ей необязательно было давать свое согласие на брак. Всем этим занимался ее опекун-мужчина. Чаще всего отец. Будущий муж мог быть ей мало или совсем плохо знаком. А тут надо жить с ним и заводить детей. Это даже звучит очень непросто. Девушки, которые были, как мы видим, довольно юными на момент вступления в брак, могли поначалу опасаться незнакомого человека и не испытывать к нему большого доверия.

Но это, конечно, не повод сравнивать человека с животным. Как ни крути, в этой риторике есть опять