Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

В восемь вечера 3 августа 1968 года первый секретарь украинской компартии, член политбюро ЦК КПСС Петр Шелест заходит в общественный туалет в гостинице «Интурист» в Братиславе, втором по величине городе Чехословакии. Там он должен тайно встретиться с Василем Биляком — первым секретарем компартии Словакии. Это одно из самых странных свиданий политиков в ХХ веке — и одно из самых позорных.

Биляк и Шелест не зря прячутся: один передает другому послание, подписанное несколькими членами политбюро Чехословакии. Оно адресовано Брежневу. В нем содержится просьба ввести в Чехословакию войска и покончить «с контрреволюцией» — так авторы называют демократизацию и «социализм с человеческим лицом». 

Шелест передает письмо генсеку. Лидер Советской Украины доволен, он один из ястребов в политбюро, он яростно отстаивает идею ввести в Чехословакию танки и покончить с тамошними реформами, он согласен с лидерами Польши и Восточной Германии, которые считают, что демократизация в Чехословакии — большая угроза для всех них. А еще Шелест — один из тех, кто громче всех обвиняет чехословацкое руководство в работе на ЦРУ. 

В ночь на 21 августа военные подразделения Польши, Болгарии, Венгрии, ГДР и СССР входят в Прагу. Чехословацкая армия не оказывает сопротивления. Советские офицеры арестовывают министра обороны Чехословакии, позволив ему сделать один звонок главе правительства и сообщить о происходящем. 

Политбюро компартии Чехословакии в этот момент заседает. «Я физически чувствовал, как кончается моя жизнь коммуниста, — будет вспоминать Зденек Млынарж. — Все оказалось вдруг лишенным смысла — и идеи, и действия. Тот же зал заседаний, те же люди — но всего за несколько минут мир стал неузнаваемым». 

Василь Биляк, который призывал советские войска, впадает в истерику: «Почему вы не линчуете, почему не убиваете меня?» — кричит он коллегам. 

Дубчек говорит, что уйдет в отставку. «Пусть бы лучше меня за ребра повесили, пусть бы лучше я сам за все отвечал!» — кричит первый секретарь. Его отговаривают. Предлагают позвонить Брежневу. «Они сами найдут, как со мной связаться», — отказывается Дубчек.

На улицах Праги протестующие строят баррикады, происходят первые столкновения с армией. В первый же день гибнет 58 граждан Чехословакии и 11 советских военных. 

Арестованных Дубчека и его ближайших соратников вывозят в Западную Украину. Первоначальный план СССР — судить их специально созданным «контрреволюционным трибуналом». Вчерашние руководители Чехословакии прощаются с жизнью. 

Но в Праге все идет не по плану. Большая часть местных чиновников и членов компартии демонстрируют вовсе не лояльность Москве, а готовность сопротивляться. Национальное радио осуждает оккупацию, коммунисты собирают экстренный съезд на одном из пражских заводов, где подтверждают свою приверженность курсу Дубчека. 

И Москва меняет стратегию. Арестованных привозят в столицу СССР — на переговоры с Брежневым и другими членами советского политбюро. Они должны гарантировать, что прежний курс реформ будет свернут. 

Брежнев открыто говорит, что главная претензия к Дубчеку — то, что он назначал людей, не посоветовавшись с Москвой. «Я тебе верил, я тебя защищал перед другими, — обиженно распекает его советский лидер. — Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ. А ты нас всех так подвел!» Во время этих пассажей голос Брежнева дрожит от жалости к себе; он говорит заикаясь, со слезами в голосе, вспоминает Млынарж.

По словам Брежнева, победив в Великой Отечественной войне, СССР заслужил право считать Восточную Европу своей и будет защищать эти границы. Более того, он уверяет, что накануне вторжения связывался с президентом США Линдоном Джонсоном и уточнил, признают ли США договоренности, подписанные в Ялте. Джонсон ответил, что в отношении Чехословакии — безусловно.

В ходе этого разговора нет даже и намека на обвинения в связях с западными спецслужбами, о которых трубит советская пропаганда. Брежнев и остальные члены политбюро понимают, что это всё не всерьез. 

После того как Дубчек и компания подписывают все, что требуется, Брежнев расслабляется и начинает откровенничать: «Вы думали, что раз в ваших руках власть, то вы можете поступать, как хотите. Даже я не могу себе этого позволить, даже мне удается осуществить примерно треть моих намерений. Что бы произошло, если бы при голосовании в политбюро я не поднял бы руки за военную интервенцию? Наверняка не было бы здесь сейчас тебя. Но возможно, не было бы здесь и меня».

Итог этих странных переговоров: Дубчек и его коллеги по чехословацкому политбюро, еще недавно готовившиеся к смерти, подписывают соглашение с СССР. Все демократические реформы свернуты, Пражская весна заканчивается. 

Милош Форман в этот момент снова в Париже, город затих и опустел: все уехали в августовские отпуска. Форман слушает новости по радио и не может понять, что ему дальше делать. Если он отправится домой, его больше не выпустят на Запад, он потеряет шанс снимать в Америке. Он просит друзей-французов добраться на машине в Прагу и вывезти оттуда его семью: жену и двух маленьких сыновей. Вера, жена Милоша и одна из самых популярных чешских актрис на тот момент, в ужасе: она не знает французского, не понимает, что будет делать за границей, но берет детей и уезжает, забыв дома даже паспорта. 

Стыдно быть советским

Вторжение в Чехословакию — шок для многих советских граждан, особенно для московской интеллигенции. 

Солженицын работает у себя на даче — и видит, как мимо него по шоссе едут на юг танки, грузовики, спецмашины. Но он уверен, что «наши только пугают, это маневры». Когда появляются новости о вводе войск, Солженицын вспоминает Александра Герцена, русского классика XIX века, за сто лет до этого, в дни, когда Российская империя подавляла восстание в Польше, написавшего, что ему «стыдно быть русским». И Солженицын вторит ему: «Стыдно быть советским». 

Поначалу он рвется в Москву, чтобы собрать под своим воззванием подписи четырех-пяти знаменитостей, включая Сахарова. Но потом решает не ехать. Во-первых, сомневается, что они подпишут. Во-вторых, думает, что «надо горло поберечь для главного крика». 

«Оправдание трусости? Или разумные доводы? Я — смолчал. С этого мига — добавочный груз на моих плечах <…> Тем постыдней, что за Чехословакию была у меня и особая личная ответственность: все признают, что у них началось с писательского съезда, а он — с моего письма… — размышляет Солженицын. — И только одним сниму я с себя это пятно: если когда-нибудь опять же с меня начнется у нас в отечестве».

А тем временем лояльный и обласканный властями поэт Евгений Евтушенко не бережет голос, а отправляет две телеграммы протеста — советскому лидеру Леониду Брежневу и премьеру Алексею Косыгину. А потом пишет пронзительное стихотворение «Танки идут по Праге», которое будут долго распространять в самиздате. 

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета.

Виолончелист Мстислав Ростропович узнаёт о вторжении во время гастролей в Лондоне. В тот вечер он должен играть концерт Антонина Дворжака, чешского композитора XIX века. Вокруг «Альберт-холла» собираются протестующие, которые выкрикивают: «Советские фашисты, убирайтесь домой!» Но выступление проходит очень успешно. Одна из лондонских газет пишет, что, даже если бы Ростропович въехал в «Альберт-холл» на танке, его все равно