Расцвет империи - Денис Старый
Псков был плотно окружен значительно превосходящими силами. Надежды на деблокаду не предвиделось: другие шведские крепости в Прибалтике были так же наглухо обложены, а некоторые уже и пали. Как, например, неприступный Дерпт, ныне вновь ставший русским Юрьевым. Причем взят он был не изнурительной осадой, а в стремительном походе — ночным, лихим и кровавым штурмом тех самых «ползунов». Кровавым для спящих и дезориентированных защитников.
— Барабанщика прислали? И что у них за традиция такая с этими барабанщиками? Как говорить с ним? Разве он решает? — уточнил Ромодановский, вытирая губы льняной салфеткой. И, получив от адъютанта утвердительный кивок, властно потребовал: — Ну так давай его сюда!
Вскоре перед навесом предстал вражеский парламентер в запыленном мундире. Полковой толмач без запинки, быстро и четко переводил слова шведского барабанщика.
Конечно, это нельзя было назвать полноценными переговорами. Это был лишь предварительный зондаж: шведы официально выражали намерение начать диалог о почетной сдаче.
— Всё, будет! Пусть ихний фельдмаршал головной сам приходит переговариваться. Нечего мне с тобой тут лясы точить! — резко отмахнулся от шведского барабанщика русский фельдмаршал, обрывая витиеватые дипломатические формулировки.
У Ромодановского на этот счет имелись предельно четкие предписания, нарушать которые он не собирался. После недавней опалы, когда он, бывший еще недавно верховным русским главнокомандующим, возгордился, посчитав себя фигурой совершенно непотопляемой в бурном море политических игр России, многое изменилось. Жизнь преподала ему суровый урок. Теперь Григорий Григорьевич принимал к беспрекословному исполнению абсолютно все указания, следующие из Москвы.
Между прочим, та скорая опала и быстрое возвращение теперь не казались таким уж глупым поступком императора. Такая встряска привела в мысли русского фельдмаршала, побудила его к действиям.
А в государевых бумагах было сказано ясно: если шведы захотят уйти из города — не чинить им в этом особых препятствий и дать свободный коридор. Но с одним жестким условием: в Пскове должно остаться всё тяжелое вооружение, пушки, припасы и награбленное имущество. Уйдут только в том, что надето на плечи.
Как только барабанщик, получив отказ, как и приглашение к переговорам, он развернулся и скрылся из виду, направляясь обратно к своим позициям, Григорий Григорьевич хищно оскалился.
— Приказываю усилить обстрел! — рыкнул он артиллерийским офицерам. — Пусть извергает из себя все, что может долететь до крепости. Бить по укреплениям у города. По самому городу не бить!
Скоро, не прошло и десяти минут, батареи ожили с новой, ужасающей силой. Практически все орудия, плотным стальным кольцом стоявшие по периметру города, начали работать на пределе человеческих и технических возможностей — на разрыв стволов.
Воздух превратился в сплошной, оглушающий рев. В сторону Пскова летело столько чугунных ядер и разрывных бомб, что небо потемнело. Но главным сюрпризом для шведов стали новые, экспериментальные боеприпасы, которые в войсках метко прозвали «стрельчи» — по имени их создателя. Ну и созвучно же было с тем, что они «стреляют». Это была смертоносная шрапнель, разрывающаяся в воздухе и осыпающая землю свинцовым дождем.
Псков в буквальном смысле просто засыпало пущенным из русских орудий раскаленным металлом. Под этим чудовищным огневым шквалом выжить на стенах было невозможно. Стрельчи разрывались в воздухе, поражая большие площади внутри псковской цитадели. При этом стены оставались нетронутыми. Оглушенные, посеченные шрапнелью защитники города в панике попрятались в укрытия, бросая брустверы.
Именно этого момента тактически и ждал Ромодановский. Он удовлетворенно кивнул и отдал следующий приказ:
— Пущай гранатометчики подойдут вплотную к стенам и закинут на них гранаты. Выкурим их оттуда! Али посечем боле ворога.
Приказ был исполнен молниеносно. Пользуясь тем, что шведские мушкеты на стенах замолчали, прижатые артиллерией, вперед бросились штурмовые группы.
Под надежным прикрытием винтовальников — метких стрелков с нарезными ружьями, снимающих любого, кто осмеливался высунуть голову над зубцами стены — суровые, крепкие гранатометчики подобрались к самому городу. Вооруженные новыми, короткими ручными мортирами, они с глухими хлопками перекинули не меньше двух сотен тяжелых пороховых гранат прямо на стены и внутрь крепостного двора.
Серия мощных, слитных взрывов сотрясла укрепления, разметав шведские заслоны. Поддерживаемые дальними выстрелами снайперов-винтовальников, первоначальные штурмовые роты с яростным криком рванули вперед. Сквозь дым и грохот разрывов они на одних штыках прорвались через один из ключевых участков шведской обороны, выстроенный на ближайших подступах к израненному городу. Капкан захлопнулся.
Скоро Григорий Григорьевич Ромодановский стоял у карты, заложенной камнями на походном столе, и тяжело смотрел в сторону затянутого сизым дымом горизонта. Он прекрасно понимал: отдай он приказ прямо сейчас, и город будет взят. Русская армия, насчитывающая шестьдесят тысяч прекрасно вооруженных и обозленных солдат, подобно стальному катку прошлась бы по измученному гарнизону.
Если бы не эти чертовы, связывающие руки инструкции из Москвы, предписывающие любой ценой сохранить архитектуру Пскова для будущей жизни — хотя артиллерия, увлекшись подавлением огневых точек, порой действовала вопреки этому гуманному приказу — Ромодановский не раздумывая решился бы на масштабный штурм. А еще и требование сохранять личный состав во что бы то ни стало, как санитарными нормами, так и в бою… А хотелось штурма.
Да, это был бы кровавый, страшный бой. Внутри каменного мешка Пскова, несмотря на потери, скопилось не менее девяти тысяч шведских солдат и офицеров. Это в разы меньше, чем у осаждающих, но загнанная в угол крыса кусает смертельно. И пусть армия Ромодановского тотально превосходила врага в огневой мощи и выучке, при штурме узких, перегороженных баррикадами улиц потери русских войск исчислялись бы тысячами.
Скоро, как только случился перерыв на обед и для того, чтобы остыли стволы, шведы запросили переговоры. Теперь парламентеры были куда как представительнее, чем барабанщик.
Картинка сменилась: в просторном, продуваемом свежим ветром шатре командующего стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь чавканьем. После какофонии громких звуков стало даже неловко.
— Вы уйдете из Пскова. Если нет, то говорить не о чем, — спокойным, леденящим душу рассудительным голосом произнес Григорий Григорьевич.
Он сидел, откинувшись на спинку резного кресла, и внимательно наблюдал, как напротив него главнокомандующий шведским войском, фельдмаршал Рутгер фон Ашеберг, жадно, совершенно не скрывая своего многодневного, животного голода, поглощал предложенное угощение. Блестящий европейский аристократ сейчас мало чем отличался от бродяги: мундир испачкан гарью, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели.
«Что же там творится у вас, если фельдмаршал в голоде?» — подумал Григорий Григорьевич.
— Вы уйдете, — с нажимом повторил Ромодановский, выдержав паузу. — Но как военного преступника вы должны будете оставить мне Горна.
Шведский командующий резко дернулся и поперхнулся непрожеванным куском
