"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов
Еще одна застарелая проблема — перезарядка. Долгая, муторная, требующая от солдата сноровки и кучи лишних движений. Отмерить порох из пороховницы, аккуратно засыпать его в ствол, потом забить пыж из пакли или тряпки, потом вкатить свинцовую пулю, потом снова пыж, чтобы пуля не выкатилась… А если еще и дождь идет, или ветер сильный — вообще труба, порох отсыреет, все рассыплется. Я вспомнил про бумажные патроны, которые уже начинали потихоньку появляться в европейских армиях. Идея была до гениальности проста: заранее отмеренный и выверенный заряд пороха и сама пуля заворачиваются в прочную бумажную гильзу. Солдату остается только откусить или оторвать кончик этой гильзы, высыпать немного пороха на затравочную полку замка, а остальное — порох вместе с пулей — вложить в ствол и одним движением шомпола прибить. Гораздо быстрее, удобнее и надежнее! Бумагу, правда, хорошую, плотную, да еще и пропитанную чем-нибудь от влаги, достать было непросто, да и с клеем, которым эти гильзы склеивались, пришлось повозиться, чтобы они не размокали от сырости. Но мы с моими ребятами-учениками, после нескольких недель экспериментов, все-таки наладили мелкосерийное производство и таких вот «скорострельных» патронов.
И вот, когда все эти «улучшения» — и целик, и стандартный калибр, и бумажный патрон, и, конечно, мой надежный кремневый замок — были готовы и опробованы, я запустил в своей мастерской производство небольшой, опытной партии — штук сто, не больше — таких вот усовершенствованных фузей. Специально для того полка, который мне должны были выделить для «эксперимента», для «потешного боя». Стволы — идеально сверленые, калибр — строго выдержанный, замки — мои, смирновские, не дающие осечек, с целиками для точной наводки и новыми, удобными патронами для быстрой перезарядки. Это уже было не то допотопное, непредсказуемое оружие, которым до сих пор воевала русская армия, а вполне себе современная (по меркам начала XVIII века, конечно) и грозная винтовка, пока гладкоствольная.
Я прекрасно понимал, что даже эти, казалось бы, незначительные, на первый взгляд, улучшения — целик, патрон, ровный ствол — могут дать огромное преимущество нашему солдату на поле боя. Точный, прицельный, да еще и более частый огонь из укрытий — это было именно то, чего так боялись мои оппоненты-генералы, привыкшие к безнаказанному расстрелу линейной пехоты. И я собирался им это продемонстрировать во всей красе, наглядно, чтобы ни у кого не осталось сомнений.
Работа кипела, не останавливаясь ни на минуту. Дни летели как один, сливаясь в сплошную череду неотложных дел. Я разрывался между стройкой новых цехов, наладкой станков в мастерской, обучением учеников, решением бесконечных бытовых проблем рабочих и солдат. Уставал так, что вечером, добираясь до своего топчана в офицерской слободе, падал замертво и засыпал мертвым сном, не успев даже сапоги скинуть. Но какое-то внутреннее, пьянящее удовлетворение от сделанного, от того, что я не просто выживаю в этом чужом мире, а меняю его к лучшему, делаю что-то по-настоящему важное и нужное, — придавало сил, гнало вперед.
Пока я, как говорится, крутился белкой в колесе, внедряя свои «малые механизации» да колдуя над фузеями, чтобы солдату воевать было сподручнее, на заводе у меня подрастала смена, моя главная опора и, не побоюсь этого громкого слова, надежда — мои ученики. Я не забывал про свою «школу». Федька, Ванюха, Гришка и еще с десяток таких же пацанов, которых я в свое время отобрал из самых шустрых да головастых, — это был мой золотой фонд, мой кадровый резерв. Они были моими будущими мастерами, инженерами, способными и повторять заученное, и думать своей головой, творить, предлагать что-то новое, двигать дело вперед. И я, честно говоря, вкладывал в них и знания, которые притащил с собой из другого времени, и всю душу, все свое умение.
По вечерам, после тяжелого рабочего дня, когда и у меня, и у них силы были уже на исходе, мы собирались в моей тесной каморке-чертежной, и я, вооружившись обычным куском угля и старой, щербатой доской, пытался вдолбить им в головы премудрости наук, которые им в жизни ой как пригодятся. То еще было зрелище, я вам скажу! Я, матерясь про себя на отсутствие нормальных учебников, наглядных пособий, да и вообще на всю эту дремучесть, пытался на пальцах, на яблоках, на чем попало объяснить, что такое синус или косинус, как рассчитать передаточное число в редукторе, или почему чугун хрупкий, а сталь упругая. А они, сонные, чумазые после цеховой грязи, но с такими горящими от любопытства и жажды знаний глазами, ловили каждое мое слово, пытаясь понять, как все эти «заморские хитрости» и «премудрости научные» связаны с теми железяками, которые они днем напролет обтачивали на станках или молотили кувалдами в кузне.
Я пытался привить им и другую культуру — культуру производства, культуру ответственности за свое дело, культуру безопасности, в конце концов. Объяснял на конкретных примерах, почему нельзя работать спустя рукава, «на авось», почему важна каждая, даже самая незначительная, на первый взгляд, мелочь, почему брак — это потерянное время, зря потраченные казенные материалы, а в конечном итоге — ослабление армии и страны, которая и так на ладан дышит в этой затянувшейся войне. Рассказывал, как важно беречь инструмент, как зеницу ока, содержать в чистоте и порядке свое рабочее место, соблюдать элементарные правила техники безопасности (хотя с последним тут было совсем туго, дремучий лес, и мои попытки ввести хотя бы простейшие правила — вроде обязательного ношения защитных очков при работе на точиле или толстых кожаных фартуков в кузне — поначалу встречались с откровенным недоумением, а то и насмешками: «Да что нам сделается, барин, мы люди привычные!»).
И, конечно же, я постоянно говорил с ними о важности сохранения секретности. После всех этих диверсий, поджогов и откровенных покушений на мою жизнь, я прекрасно понимал, что мои разработки — это объект пристального, нездорового внимания со стороны врагов, как внешних, так и внутренних. И я не мог позволить, чтобы мои идеи, мои чертежи утекли к шведам или еще каким-нибудь «заинтересованным лицам». Поэтому я
