Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Сунбулов подъехал к тому, на кого указали, как не на новгородца и спросил у него кто таков будет.

— Василий Бутурлин я, — ответил тот, — Граней прозываюсь. В ополчении родич мой служит у князя Скопина.

— Много о тебе слыхал, — кивнул Сунбулов, — и вроде даже вместе ляха воевали в позатом годе. Поедешь с нами в стан, к князю Скопину, он твою судьбу и решит. Только брони сымай, саблю только можешь оставить.

— Чтоб меня тут же какой татарин подколол, — усмехнулся Бутурлин, — или ты сам из пистоли приголубил. Ищи дурака.

— Сам дурак, — не обиделся Сунбулов. — Мы тут без брода в Тверцу ныряем, хочешь плыви за конём в панцире, авось Господь не попустит гибели твоей, Граня.

Бутурлин не нашёлся, что ответить, и принялся быстро освобождаться от панциря, оставив только саблю на поясе. Коня он получил не своего, конечно, куда хуже, но и тому рад был. Судьба новгородских дворян при королевском войске оказалась совсем уж незавидной.

Пока же Сунбулов разбирался с новгородцами и Бутурлиным, его люди вместе с татарами, похватав всё, что можно из обоза и пересев на лучших коней, принялись с азартом поджигать дома в слободе и повозки обоза. Коней, каких не взяли с собой, распутали и те бросились бежать от огня, охватывавшего повозки обоза и дома в слободе.

— Уходим! — велел Сунбулов, видя, что горит ярко и гаснуть не собирается.

Приказ выполнен, можно убираться от греха подальше, покуда на том берегу не сообразили, что здесь стряслось.

* * *

Лапси оказался весьма проворен, когда надо, он не отстал от Книпхаузена и забрался в седло, чтобы самому глянуть на то, что творится на другом берегу реки. Они помчались к берегу и оба почти одновременно приникли к окулярам зрительных труб.

— Его величество велит повесить нас обоих, Лапси, — выдал Книпхаузен, первым отрываясь от зрелища горящей слободы на том берегу реки.

— И будет полностью прав, — кивнул Лапси. — Надо отводить людей на тот берег по мосту и попытаться спасти хоть что-то из королевского имущества и наших припасов.

— Те, — махнул рукой в сторону продолжавших наскакивать на их пехоту московитов и татар Книпхаузен, — только этого и ждут. На марше они накинутся на нас словно волки, а конного прикрытия у нас просто нет.

— Придётся воевать теми, кто у нас есть, — пожал плечами Лапси, и Книпхаузен внимательно посмотрел на него, не издевается ли. Но полковник был просто убийственно серьёзен.

Отступать под вражеским натиском было тяжко, однако шведская пехота славилась упорством и выдерживала раз за разом все наскоки московитов и татар. Точно также держались два с лишним года назад солдаты де ла Гарди против поляков под Клушином, сдерживая атаки лучшей тяжёлой кавалерии Европы — крылатых гусар. Рязанским дворянам и детям боярским вместе с татарами было далеко до них, поэтому они не могли остановить шведского отступления. Враг уходил к мосту через Тверцу, и Ляпунов клял себя на чём свет стоит, что не велел Сунбулову остаться там. Зажав в клещи на переправе, рязанский воевода мог бы перебить или же принудить к капитуляции всё тыловое вражеское войско.

Но что уж горевать по тому, чему не бывать. Рязанцы с татарами наседали на отступающих свеев, рубились с ними, пускали стрелы и палили из пистолетов. Враг отступал медленно, не рассчитывая на подкрепления. Их спасение было на том берегу, через мост атаковать московиты не станут — это ж чистое самоубийство. Но и торопиться нельзя, это понимал и Книпхаузен с Лапси, и самый последний солдат, что выбивался из сил, отстреливаясь или отбиваясь пикой от налетавшего врага. Только отходя в порядке, спиной вперёд они сумеют выжить.

Самая жестокая рубка пошла, когда пикинеры остались прикрывать уходивших на тот берег по мосту мушкетёров. Оставшись без огневого прикрытия, пикинеры стали лёгкой мишенью для совсем уж обнаглевших татар и московитов. Те даже в сабли не били больше, как и в сражении на реке Кичке осыпали врага целым дождём стрел. Пикинеры валились на землю, не в силах дать отпор, но держали строй, становясь на место убитых, перешивая через содрогающиеся в агонии тела товарищей, с кем утром ещё ели из одного котла.

Пикинеры гибли, прикрывая собой мушкетёров, а после отступили по мосту на другой берег. Книпхаузен готов был даже разрушить мост за собой, однако Ляпунов не стал бросать в бессмысленную атаку рязанцев, а татары после долгого боя и сами в схватку не рвались.

— Славно потрудились, — заявил рязанский воевода, — пора и честь знать.

И он первым развернул коня, отправившись обратно к позициям ополчения по широкой дуге обходя поле боя. А за ним потянулись рязанцы и татары обоих мурз. Они сделали своё дело и могут уходить.

* * *

Узнав о том, что случилось с его обозом и лагерем, Густав Адольф побледнел так, что и самом деле походил более на покойника, нежели на живого человека. И гнев, подлинная ярость его, был таким же ледяным и мёртвым, как и лицо и взгляд короля.

— Книпхаузена, — приказал он, — повесить на собственных кишках. Из оставшихся в живых по римскому обычаю казнить каждого десятого.

Он замолчал ненадолго, а после обернулся к полю боя.

— Горн, — продолжил его величество отдавать приказы, — соберите все наши силы в кулак и нанесите московитам такой удар, какого они не выдержат. Я лично возглавлю атаку, встав во главе Остготландских кирасир.

— Ваше величество, — видя, что король прямо сейчас, своими опрометчивыми действиями губит всё дело, решился возразить ему генерал Горн, — не поддавайтесь на провокацию московитов…

— Провокацию! — вышел-таки из себя, сорвался на крик король. — Ты называешь провокацией рейд в мой тыл и уничтожение обоза, Эверт⁈ Скопин сам сжёг за нашими спинами все мосты! Я не имею права проиграть это чёртово сражение. Просто потому, что у нас не осталось припасов, на которые можно рассчитывать при отступлении. У меня одна дорога, — махнул Густав Адольф рукой в сторону поля боя, —