Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— «…привези его сам…» — шептала она, выводя завитки. — «…я жду тебя…»

Поставив размашистую подпись, она схватила песочницу и щедро присыпала еще влажные строки мелким песком.

— Готово, — она протянула письмо Алексею, ее глаза сияли фанатичным блеском. — Отправь немедля! Самого быстрого гонца!

— Полетит птицей, — пообещал Алексей, принимая конверт. Пальцы его дрогнули, коснувшись бумаги, словно та была отравлена.

— Gracias! Спасибо!

Она вновь бросилась ему на шею.

Покидая флигель, мы словно вынырнули из глубоководного батискафа. Солнце по-прежнему заливало мир светом, правда спектр восприятия сместился в серые тона.

На крыльце я притормозил. Анна вышла следом, прикрыв за собой дверь. В ее глазах застыл вопрос.

— Какова его участь? — спросила она прямо.

— Допрос с пристрастием, — ответил я, глядя на горизонт. — Далее — трибунал. Решение за судьями.

— Судьи… — она горько усмехнулась, поправляя локон. — Свой внутренний суд вы, Петр, уже провели. Но я принимаю это. Такова цена.

Она сжала мою руку — короткое, сильное пожатие союзника.

— Ступай. Заканчивай. Я останусь здесь, буду улыбаться, пить чай и обсуждать кружева. Кто-то должен удерживать фасад, пока вы подрываете фундамент.

Я вздохнул.

Алексей ждал у подножия лестницы, нервно комкая письмо.

— Идем, — скомандовал я. — Передадим пакет курьеру Ушакова.

Мы двинулись к воротам, где уже переминались кони тайной канцелярии. Пружина капкана взвелась. Изабелла собственноручно, с любовью и тщанием, заложила приманку. Теперь оставалось лишь ждать, когда зверь выйдет на след.

Через десять минут желтое облако, поднятое копытами жеребца, медленно оседало в дрожащем мареве, пока всадник превращался в едва различимый пиксель на горизонте. Точка невозврата была пройдена.

Мой внутренний хронометр начал обратный отсчет, подчиняясь жесткой, неумолимой логистике восемнадцатого века. Сменные лошади, ямские станции, галоп на износ — курьерская сеть работала на пределе, сжимая время, но география брала свое. Урал в нынешних реалиях — другая планета. Тайга, горные кряжи, размытые тракты.

Две недели на передачу сигнала. Затем — инерция человеческого фактора: старому графу потребуется время на передачу дел и сборы каравана. И еще две недели на обратный пинг.

Месяц. В худшем случае — полтора. Временной лаг, который предстояло пережить.

Алексей направился в цеха, что-то бормоча про какую-то проверку. Видать, просто хотел побыть один. Вернувшись в дом, я ощутил, как спертый воздух кабинета обволакивает легкие.

Природа буйствовала. Пока мы плели сети интриг, поля наливались тяжелым золотом ржи, а в перелесках краснела земляника. Геополитика же встала на паузу. Турки перешли в режим пассивного наблюдения. Европа затаила дыхание, ожидая обновления статуса. Дипломатические депеши летали по континенту, шпионы рыли землю, хорошо, что артиллерия молчала.

Наступило странное, тягучее безвременье.

Завод в Игнатовском работал на износ. Конвейер продолжал выдавать броню, в цехах собирали новые «Шквалы». Мастера сейчас вели неспешные беседы о видах на урожай. Им, наивным, казалось, что кризис-менеджмент завершен, барин вернулся, гайки подкрутил, и теперь наступит эпоха процветания.

Они не знали, что для нас настоящий ад только загружался.

Алексей деградировал на глазах. Его визиты стали ежедневным ритуалом: формально царевич инспектировал верфи на Охте и утверждал чертежи, фактически же — искал убежища от собственной совести. Вваливаясь в мой кабинет, он швырял плащ на диван, падал в кресло и глушил вино как обезболивающее, не чувствуя букета.

— Это ошибка, Петр Алексеевич, — произнес он однажды, гипнотизируя пустой бокал. — Рассудок отказывает. Вчера она советовалась насчет покоев для отца. Мечтала о светлой горнице с окнами в яблоневый сад, об иконах в красном углу, ведь старик принял православие…

Алексей с силой потер лицо, словно пытаясь стереть наваждение.

— А мое воображение подсовывает иные интерьеры. Казематы, сырую кладку, шорох крыс и инструменты дознавателей Ушакова. Это разрывает меня на части.

— Держись, — ответил я, ощущая себя дряхлым стариком, уставшим от бесконечной шахматной партии. — Финал близок.

— А после? Каков сценарий? Допустим, все пройдет успешно. Мы его берем, доказываем измену, отправляем на плаху. Какой текст я должен произнести Изабелле? «Прости, дорогая, твой папа оказался вражеским лазутчиком, мы его убили, передай, пожалуйста, кофий»?

— Мы предоставим факты. Позже. Когда угроза будет устранена.

— Она не примет эту логику. Никогда.

— Вероятно. Зато она сохранит жизнь. И ты тоже. А Империя сохранит устойчивость.

— Империя… — он фыркнул. — Порой мне чудится, что этот Левиафан питается нашими душами. Он перемалывает нас, требуя новых жертв ради своего величия. Я — Наместник, второе лицо в государстве, а ощущаю себя палачом.

Я промолчал. Парировать было нечем. Тошнота подступала к горлу и у меня. Я, инженер и строитель, стремившийся создавать новые системы, превратился в паука, замершего в центре паутины в ожидании вибрации нити.

Контрастом к нашему мраку служила идиллия женского флигеля. Изабелла расцвела, существуя в персональной сказке. Все в ее жизни сложилось идеально: отец прощен, жених влюблен, впереди маячит трон. Она порхала по усадьбе, мурлыкая испанские сегидильи, и нашла идеальную наперсницу в лице Анны.

А моя жена обладала пугающей проницательностью. Считывая мое лицо и загнанный взгляд Алексея, она все понимала без слов. По ночам, прижимаясь ко мне, она шептала в темноту: «Только бы это завершилось. Пусть Господь отведет большую кровь». Я гладил ее по волосам, обещая благополучный исход, хотя сам оценивал вероятность успеха как критически низкую.

Этот месяц изматывал сильнее, чем зимний марш через польские болота. Там был понятный враг, мороз и ясная задача — выживание. Здесь же нас душила вязкая атмосфера лжи.

Продуктивность упала до нуля. Чертежи вызывали физическое отвращение: глядя на схемы, я видел инструменты массового убийства. Карта дорог превращалась в схему путей отхода.

Скука смешивалась с паранойей. Страх срыва операции, подозрения, что де ла Серда просчитает ходы, не приедет или явится с отрядом головорезов, отравляли существование. Мысль о том, что Изабелла узнает правду раньше времени, висела дамокловым мечом.

Требовалась перезагрузка. Необходимо было занять руки чтобы не сгореть.

В один из душных вечеров, когда Алексей отбыл в Петербург, я остался наедине с собой. Хотелось смысла.

Взгляд зацепился за полку, заваленную тубусами. Там пылились старые карты, привезенные Брюсом, — подробная топография окрестностей Петербурга и побережья Финского залива. Чистый лист для новой истории.

Петергоф.

Локация, существующая пока в опрометчивом обещании, данном Петру на дымящемся пепелище Версаля. Нож