Скорость - Адам Хлебов

Он театрально откинулся назад, так чтобы все зрители видели залитое кровью тело.

Один из дружков поднял упавший перочинный ножик, обернулся ко мне — он явно оценивал расстояние до моей печени, и мне пришлось нейтрализовать его несильной двойкой. Я рассчитывал силы. Это скорее были два щелчка, нежели полновесные удары. Но их было достаточно, чтобы отправить недруга в короткий нокдаун.

Из окна какая-то бабка истошно закричала:

— Милиция! Вызывайте милицию! Человека убили!

Третий делал вид, что пытается оттащить меня от двух своих приятелей, но на самом деле, схватив за шею, он душил меня и нашептывал мне на ухо, что меня убьют и теперь отвечу за свои дела по-серьёзному.

Из подъездов стали выбегать мужики, и нас растащили. Самое противное было то, что со стороны это действительно выглядело как моё нападение.

Меня держали за руки. Я особо и не сопротивлялся. Окружающие соседи считали, что я избил Щукина ни за что ни про что. Я посмотрел в сторону этого урода и увидел его торжествующий взгляд. Щука почти смеялся и получал удовольствие от осознания того, что за руки держат меня, а не его.

Через очень короткое время зазвучала сирена, и во двор въехал канареечный УАЗик с синей полосой на борту. Заслышав приближение милицейской машины, троица резко подскочила и рванула в сторону противоположной арки.

Они бежали так быстро, что белые подошвы их кед сверкали, словно отблески молний. Пока УАЗик подъезжал к толпе, беглецы успели скрыться в арке. О том, что только что произошло, свидетельствовали пятна крови на асфальте у подъезда и обронённый перочинный ножик, принадлежащий Щуке. Больше ничего.

Машина скрипнула тормозами и остановилась. Через секунду водительская дверь распахнулась, и из милицейской «канарейки» вышел сержант и направился в нашу сторону, надевая на ходу фуражку.

— Граждане, что тут происходит? Кого тут убивают? Кто вызывал наряд?

Люди недоумённо переглядывались. Из окна высунулась та самая бабка из четвёртого подъезда, которая кричала и звала милицию.

— Я всё видела. Вот этот вот, которого держат, — она тыкала пальцем в мою сторону, — напал на троих, избил их до крови, уж ножом или чем, я не знаю. Двоих повалил, а с третьим боролся.

— А где эти трое? — милиционер пробежался взглядом по толпе, но, не найдя никого окровавленного и избитого, посмотрел в мою сторону.

— Они сбежали.

— Так, понятно. Стоп… — он развёл руками, будто раздвигая невидимые волны, и, глядя вниз, присел на одно колено. — А это что? Отойдите, гражданин, не затопчите мне улику.

Сержант смотрел на забрызганный кровью перочинный ножик, валяющийся на земле. Он снова бросил быстрый взгляд на меня и, нахмурив брови, спросил:

— Это ваше, гражданин?

Глава 8

Отец. Татка

Если раньше плохие новости распространялись со скоростью звука,

то теперь они распространяются со скоростью передачи электрического сигнала.

Эрнст Кренкель, радист «Челюскина»

Твою ж дивизию! Каналья! Как хорошо, что я не прикоснулся к этому дурацкому перочинному ножику.

Только этого мне не хватало для полного счастья.

Я стоял в отделении милиции, в коридоре, куда меня доставили сразу после задержания. Вот повезло, как утопленнику, вытянул «счастливый» билет.

Мало того, что я должен был явиться в милицию после выписки из больницы по поводу угона и взятия меня на поруки, так теперь меня самого привезли ещё и из-за драки.

Повезло, так повезло. Но я ни о чём не жалею. Таких ублюдков, как Щукин, надо бить, как только они борзеют.

На меня составили протокол и велели ждать. Когда на улице опрашивали соседей, мнения разделились. Часть людей, узнав Щуку, рассказывала, что нож принадлежал ему и он с самого начала держал его в руках.

Другая часть утверждала, что я сам с ножом набросился на тех троих, но они его у меня отобрали.

Никогда не понимал, зачем говорить то, чего не было и сам не видел, искажать события, додумывать, строить догадки. Ведь от этого, как в моём случае, может зависеть судьба или жизнь другого человека.

Но к моему счастью (или несчастью — я пока не разобрался) в отделение приехал отец. Соседи позвонили маме, сообщили о драке, а она уже отцу.

Почему к несчастью? Ведь я должен быть счастлив от того, что пока не загремел в тюрьму.

Но я знал, что, лишив его «копейки», я принёс ему большое разочарование в жизни, а я не хотел делать его несчастным.

Меня очень удивило то, что он подключился к решению моих проблем. Обычно его не интересовало ничего, кроме машины с гаражом.

Сейчас он находился в кабинете начальника милиции и о чём-то с ним говорил.

Дело по угону оказалось в подвешенном состоянии: потерпевшая сторона заявила о полном возмещении ущерба, руководство автобазы хотело даже забрать заявление, но, похоже, что последняя моя драка всё перечеркнула.

Милиционер, оформлявший протокол, сказал, что я общественно опасен. Я так и не понял, говорил ли он это всерьёз или это у них из-за постоянного психологического стресса на работе такой циничный юмор.

По коридору расхаживали сотрудники милиции, не обращая на меня внимания, пока дверь кабинета начальника милиции не отворилась и меня не позвали.

— Ну, что же ты, герой? — за столом сидел очень крупный человек в милицейской форме, — не успел с угоном разобраться, уже людей начал калечить.

Он был очень полным и имел целых три подбородка. На плечах его кителя красовались погоны полковника. Он говорил басом, и казалось, что его взгляд прожигает меня насквозь.

Кровь прилила к голове, я чувствовал, что густо покраснел от стыда.

Но не это меня жутко смущало. Нет, конечно, я за секунду понял, кто сидит передо мной.

Масштабная во всех смыслах фигура. Уверен, что полковник пообломал клыки не одному матёрому волчаре, и наверняка кое-кому из них даже вырвал с мясом.

Меня выбивало из колеи присутствие в кабинете отца. Он сидел вполоборота ко мне, положив руки на спинку стула. Наши глаза встретились.

Его взгляд был холоден и, казалось бы, ничего не выражал. Но я знал, что за этим холодом скрыт упрёк и разочарование.

Я опустил голову. Мне было чертовски не по себе. Начальник милиции, наблюдая за этой сценой, продолжил:

— Чего голову опускаешь? Посмотри, посмотри отцу в глаза. В глаза смотри отцу, я сказал!

Какая-то неведомая сила прижимала мой подбородок к груди.

— А когда ты безобразничал, не думал, что придётся отвечать? Что теперь раскаиваешься?

Я кивнул. Теперь мне действительно моё желание что-то доказать