Скорость - Адам Хлебов

— Значит так. Благодари отца и носи его на руках за то, что он не поленился, привёз все твои грамоты и характеристики, копию приказа о зачислении в институт. Поверь моему богатому опыту, такой отец есть далеко не у всех. Это, — он с лёгким хлопком накрыл ладонью с толстыми пальцами протокол, лежавший перед ним на столе, — пока полежит тут. Но учти…

Он придвинулся к столешнице и, чуть повернув голову, уставился мне в глаза, замахал указательным пальцем:

— Ещё хоть одно мелкое происшествие: цветок в клумбе завянет, муха на окне сдохнет, если хоть кто-нибудь на тебя пожалуется — тут же пойдёшь на скамью подсудимых! Да и водительские права мигом потеряешь, я могу это устроить. Ты меня понял?

— Понял, товарищ полковник.

— Щукин кем тебе приходится?

— Он мой бывший одноклассник. Никем больше не приходится.

— Ты с ним заодно?

— Нет, у меня с ним как-то с самого начала не сложились дружеские отношения.

— Я давно на этого мерзавца зуб имею. Скользкий, как угорь. Но ничего, сколько верёвочке ни виться, жаба в голубя не превратится. Твоё счастье, что в вашем доме сотрудник проживает. Он в окно всё видел и слышал лично. Всё. Или в коридоре.

Мы шли домой молча. Каждый в своих мыслях. Выйдя от начальника милиции, не проронили ни слова. Когда мы уже подходили к подъезду, отец остановился и неожиданно спросил:

— За что ты этого своего приятеля бил?

— Он мне не приятель, плохое про маму сказал.

Отец поднял брови, потоптался на месте, потом пошёл к двери. Взявшись за ручку, он снова на мгновение остановился и, не оборачиваясь ко мне, тихо пробурчал:

— Правильно. За маму я бы и сам кому хочешь навешал.

Меня словно поразило громом. Такого в моей жизни ещё никогда не было. Отец всегда был со мной очень суров, и я никогда не слышал его одобрения или похвалы. Я не знал, как реагировать на эти неожиданные слова.

В тот момент я даже ощутил что-то наподобие духовной связи с ним. Но правда, совсем ненадолго.

Дома у нас произошёл разговор. Этого следовало ожидать. Я был готов объяснить свои действия, но не был готов к его жёсткой реакции.

— Вот теперь объясни мне, что это было? Какого ляда тебя потянуло на эту грёбанную автобазу? Какого беса ты угнал чужую машину и поехал на ней форсить по всей Москве? Гонщиком себя возомнил?

Он говорил спокойно, чеканя каждую фразу. Я его таким никогда не видел. Каждое слово звучало, будто гвоздь, вгоняемый в гроб.

Сестра с мамой, молча слушавшие всё это, вышли после первых десяти минут.

Отмолчаться не получилось. Что-то в наших взаимоотношениях кардинально поменялось. Это не была обычная нотация с фразами типа: «Ты о нас с матерью подумал?»

Отец хладнокровно требовал объяснений на каждый свой вопрос. Если я не мог или не хотел отвечать, то он задавал свой вопрос снова и снова.

Это было тяжёлое общение. Я пытался показать ему, что люблю автомобили так же, как он, болею ими, знаю о них очень многое и хочу посвятить им свою жизнь.

Но только уже не как автолюбитель, а как профессионал. Я почувствовал, что сморозил глупость.

Уже потом я понял, что это звучало, как высокомерие. Мол, «я, профессионал, знаю лучше и больше, чем людишки-автолюбители».

Но это никак не отразилось на лице отца.

— Вообще, так, — резюмировал он, — с автомобилями в нашей семье покончено раз и навсегда.

— Пап, как же покончено? Ты что? Меня же взяли в гоночную команду. Меня взяли на поруки, ты же сам знаешь. Только что с начальником милиции сам обсуждал.

— Я сказал, никаких машин, гонок! Никаких гоночных команд и автобаз! С меня хватит одной единственной гонки, которую ты всем нам устроил. Не хватало ещё выскребать твои останки из разбитого автомобиля. Слышать ничего не желаю. Слава Богу, ты ещё никого не угробил.

— Пап, ну тогда я людей подставлю. Там Игорь Николаевич Трубецкой за меня поручился. Он великий гонщик в прошлом и граф, то есть князь.

— Мне плевать на твоего князя и гонщиков. Пойдёшь и сам уладишь вопрос. Попросишь прощения, откупишься тортом или как там ещё, меня не волнует. Я запрещаю тебе заниматься гонками.

— Пап, ну ты же сам мечтал о машине всю свою жизнь. Ну вспомни себя. У меня такая же мечта…

— Ты что, оглох или русский язык совсем не понимаешь? Я тебе сказал — нет! Слава Богу, ты ещё не успел никого угробить.

Он резко встал со своего кресла, вышел и через минуту вернулся с двумя пустыми пыльными мешками из-под картошки. Протянув их мне, он приказал твёрдым голосом:

— Собирай всю свою грёбанную макулатуру.

— Какую макулатуру?

— Всё, что у тебя там связано с автомобилями.

— Ты имеешь в виду журналы?

— Я имею в виду всё! Начиная с фотографий, плакатов и книжек, заканчивая газетами и журнальчиками.

— Но…

— Никаких «но». На помойку!

— Пап, я понимаю, что доставил вам с мамой кучу бед. Мы потеряли машину, но я отработаю, я всё верну. Мы купим новую, поверь.

— Или ты сейчас всё несешь на помойку, или я сам это сделаю, а ты уберёшься из моего дома!

Я правда не ожидал такой жёсткости. Это была его месть. За утраченный «жигулёнок». Чёрт. Как мне было тяжело осознавать, что мне мстит собственный отец. Это было невыносимо, но я отправился исполнять его волю.

Если бы он дал мне время, то я мог бы обменять или продать свою коллекцию журналов и вполне приличную библиотеку автолюбителя. Но времени совсем не было.

Я с тяжёлым сердцем заполнил оба мешка. Когда я их вытащил в коридор в надежде отговорить его выбрасывать всё это богатство, он не дал мне ничего сказать.

— Подожди, — он ушёл в свою с мамой комнату и принёс свои автомобильные справочники, — вот, это туда же. Неси на помойку и не вздумай что-нибудь прятать.

— Я один два мешка не донесу.

— Ничего, сделаешь две ходки.

Я потащил тяжеленный мешок на улицу и оставил его у помещения, откуда мусоровоз каждое утро забирал отходы. Отец молча наблюдал за этим, сложив руки на груди и стоя у окна.

Я был уверен, что такое добро не пролежит до утра.

Пока я ходил и спускал второй мешок со своими любимыми журналами, первый уже успел испариться.

Всё произошедшее было настоящим ударом судьбы, который я решил встретить с достоинством.

Я был раздавлен, мне казалось, что отказ