Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 - Ник Тарасов

— Это вы… — начал было Архип, задыхаясь от ярости. — Это вы подстроили!

— Кто? Мы? — Кузьмич обвел рукой своих людей. — Парни, вы видели? Кто виноват?

— Не виноватые мы! — загомонил народ. — Сама упала! Скользко! Весы хлипкие!

Круговая порука. Старая как мир. Никто ничего не видел. Никто не виноват. «Оно само».

Архип повернулся ко мне. В его глазах читалась мольба и ярость: «Я же говорил, Андрей Петрович! Не послушают они. Бить надо. Ломать».

Я подошел к раздавленным весам. Пнул искореженную ось носком сапога. Металл жалобно звякнул.

Весы были уничтожены. Работу на сегодня можно было сворачивать.

Я поднял глаза на Илью Кузьмича. Он смотрел на меня с молчаливым вызовом. Он победил в этом раунде. Он показал, кто здесь хозяин. Показал, что мои модные штучки здесь не живут. Что завод отвергает чужеродное тело.

Во мне закипала злость. Холодная злость человека, который понимает: хорошими манерами тут ничего не добьешься. Они понимают только язык силы. Не физической — мордобой они простят и забудут. Им нужна сила, которая бьет по самому больному. По кошельку. И по их профессиональной гордости.

Эти люди уважают только две вещи: огонь, который кормит их семьи, и деньги, которые они за это получают.

— Значит, скользко? — тихо переспросил я.

— Бывает, барин, — развел руками Кузьмич. — Завод — место опасное. Тут всякое случается. Может, ну его? Ехали бы вы к себе в лес, шишки варить? А мы уж тут как-нибудь по-старинке.

Я усмехнулся. Широко, недобро.

— Нет, Илья Кузьмич. Мы не уедем.

Я оглядел толпу. Смотрел в каждое лицо.

— Архип, сворачивайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Сегодня кина не будет.

— Андрей Петрович! — возмутился кузнец.

— Сворачивайся, я сказал! Забирай обломки. Раевский, Аня — по коням.

Кузьмич хмыкнул, уже празднуя победу. Он думал, я сломался. Сдался. Убегаю поджав хвост.

Я подошел к нему вплотную.

— Ты думаешь, что подгадил и победил, дед? — спросил я тихо. — Думаешь, сломал железку — и я утрусь?

— Я думаю, тебе здесь не место, — пробурчал он. — Не по Сеньке шапка.

— Завтра утром, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Ровно в восемь. Здесь же.

* * *

Следующие три дня превратились в вязкую, изматывающую окопную войну. Враг не шел в штыковую, не стрелял из пушек и не орал «Ура!». Враг улыбался в бороду, кивал, а стоило отвернуться — гадил. Мелко, подло и с истинно русским размахом смекалки, направленной не на созидание, а на разрушение.

Невьянский завод сопротивлялся нам, как больной организм сопротивляется горькой микстуре — исторгая её всеми доступными отверстиями.

Каждый вечер превращался в сводку боевых потерь.

Мы собирались в выделенной нам избе. Архип влетал первым, и, судя по тому, как он швырял шапку в угол, день у него не задался.

— Прибью, — рычал он, наливая себе квас трясущимися руками. — Ей-богу, Андрей Петрович, я кого-нибудь пришибу. Лично. Возьму грех на душу.

— Доклад, — коротко бросал я, не отрываясь от чертежа новой фурмы.

— Уголь! — рявкал кузнец, плюхаясь на лавку. — Я им говорю: «Сухой везите! Нам температуру нагнать надо!». А они? Привезли три короба. Сверху — антрацит, чёрный, блестящий, красота. А копнул глубже — мать честная! Жижа! Водой пролито!

Я скрипнул зубами. Вода в угле — это не просто плохая горючесть. Это термодинамический кошмар. Энергия, которая должна плавить металл, тратится на испарение влаги. Температура в горне падает, реакция замедляется.

— Что мастер сказал?

— А что он скажет? — Архип фыркнул. — Глазками лупает: «Снег же таял, вот и подмочило». Какой, к лешему, снег в абмаре⁈ Это ж специально ведрами лили, ироды! Чтоб у нас плавка встала, а они потом пальцами тыкали: «Вот, мол, новая наука ваша — пшик!».

На следующий день диверсия стала тоньше.

Я сам пошел проверять воздуходувную машину — старую, скрипучую, но еще бодрую паровую каракатицу Ползунова. Мы только-только настроили клапана, смазали цилиндры, добились ровного хода.

Прихожу утром — стоит. Шипит, пар травит, поршень ни с места.

Подхожу ближе — шток погнут. Металлический шток диаметром в руку! Это ж какую силу надо приложить, или какое бревно в маховик сунуть? Местный механик, мужичок с бегающими глазками, разводит руками: «Усталость металла, барин. Старая она. Не сдюжила вашего темпа».

Усталость металла, говоришь? Я осмотрел шток. Свежая вмятина сбоку. Били кувалдой. Ночью, пока никто не видел.

Мы чинили её полдня. Архип матерился так, что, казалось, штукатурка с цеховых стен осыплется. Рабочие ходили мимо, пряча ухмылки в жидких бороденках.

Они ждали, когда мы сломаемся. Когда плюнем, сядем в тарантас и уедем, оставив их в их привычном, уютном болоте воровства и бракоделия.

Но самым ценным игроком в этой партии неожиданно оказался не я и не бешенный Архип. Им стал Саша Раевский.

Наш столичный денди, который еще недавно морщил нос от запаха гари, превратился в тень. Он не орал, не лез в драку. Он ходил по цехам с блокнотом, вежливо раскланивался с мастерами, делал вид, что зарисовывает старые механизмы «для истории».

А на самом деле он воровал.

В один из вечеров, когда Архип уже исчерпал запас проклятий, Раевский молча выложил на стол перед нами три небольших мешочка.

— Что это, Саш? — спросил я, разглядывая содержимое. Бурый порошок, осколки чугуна.

— Образцы, — спокойно ответил поручик, поправляя очки (он стал носить их для работы, и они придавали ему вид злого профессора). — Пока Илья Кузьмич рассказывал мне байки про «душу металла», я стянул пробы из желоба. Из трех разных плавок за сегодня.

Он пододвинул к себе наш походный ящик с реактивами. Склянки с кислотой, пробирки, спиртовка. Все это выглядело несерьезно, по-детски на фоне громады завода, но это было самое страшное оружие, которое у нас имелось.

— Смотрите, — сказал Раевский.

Он капнул кислотой на скол чугуна из первого мешочка. Пошел легкий дымок, запахло тухлыми яйцами — сероводородом.

— Это утренняя плавка. Когда вы, Андрей Петрович, стояли над душой у мастера. Сера в норме. Излом серый, зерно мелкое. Хороший литейный чугун.

Потом он взял образец из второго мешочка. Дневная плавка,