Еретики - Максим Ахмадович Кабир

— Эти господа заслуживают доверия. Секунду, пожалуйста.

Старик вышел из комнаты. Шольц ослабил воротник рубашки и поднял взгляд к оконцу под потолком. Снаружи за ним кто-то наблюдал. Белое лицо, расплющенное о стекло, какое-то неправильное, рыхлое, текучее. У Шольца защипало в глазах. Он зажмурился, помассировал веки, снова посмотрел вверх. Прямоугольник опустел.

— Итак.

Шольц непроизвольно вздрогнул. Но тут же забыл о соглядатае. Мессер положил на стол пластинку и крошечную книжечку, запаянную в прозрачный пластик. На обложке из желтой, зазубренной по краям бумаги была гравюра, изображающая всадников и гончих. Дикая охота, парящая в грозовых небесах над примитивно нарисованным замком.

— Текст мадригала. — Мессер постучал по пластику пальцем. Его ногти были такого же цвета, как бумага. — Напечатан в Нюрнберге в тысяча семьсот сороковом, типограф и художник неизвестны.

Псы на гравюре разевали пасти, всадники замахивались копьями и мечами, лошади выпускали пар из ноздрей. Не то, что Шольц искал, но он безусловно купит у Мессера книжицу — в придачу к основному блюду.

— И эта запись. — Ноготь царапнул конверт без опознавательных знаков. — Ческе-Будеёвице, тысяча девятьсот восемнадцатый. Ансамбль «Кляйн, Клаус, Водрачек и Кроужилов». Единственное сохранившееся исполнение «Дикой охоты». Слушая музыку, помните, что она была сочинена за двести десять лет до «Фантастической симфонии» Берлиоза и сто девяносто семь лет до рождения Вагнера.

— Сколько? — Шольц вынул кошелек и хмыкнул, услышав сумму. Зарабатывая такие деньжищи, Мессер мог бы обновить гардероб.

— Приятно было…

— Это не все, — перебил Шольц старика.

— Не все, герр Ханке?

— Мне нужен рожок, который использовал Фальк на премьере.

— О…

Глаза за толстыми линзами засверкали пуще прежнего. Шольц, уловив посторонний взгляд, покосился на окно, но никого не обнаружил.

— Герр Ханке, — виновато произнес Мессер. — Я — торговец, а не волшебник. Легче достать рог Роланда или «Некрономикон», чем вещь, которую в последний раз видели в начале семнадцатого века…

— Вам известно, что это не так. Рожок Фалька — или, иначе, рожок Тиндала — был куплен Игорем Соколовым в Восточном Берлине в пятидесятом году.

— …и пропал где-то в архиве «Штази».

— Ничто не пропадает бесследно! — Шольц резко встал. И лишь спустя мгновение понял, что произнес эту фразу на родном языке, на языке сиротских домов и ненавистной приемной семьи; на языке, которым не пользовался много лет.

— Кто вы? — спросил Мессер, пятясь; его глаза горели в неверном свете лампы — жадный, а вовсе не испуганный огонь.

— Моя фамилия… фамилия, которую мне дали при рождении, — Соколов. — Шольц устало оперся о стол. — Игорь Игоревич Соколов.

— Боже, — выдохнул Мессер. — Вы…

— Я был там. — Шольц сверлил взглядом гравюру с всадниками и псами. — На Глинкаштрассе, когда отец убил и расчленил мою маму. Мне было пять, и я помню, каким красным все было. Кухня и мама. К тому моменту, как соседи вызвали полицию, он пропал. Говорили, сбежал в Западный Берлин.

— Мне жаль, — сказал Мессер. — Ваш отец был выдающимся исследователем.

— Он был маньяком, — процедил Шольц.

— Порой это взаимосвязанные вещи. — Старик поскреб ногтями подбородок и сказал задумчиво: — В СССР приходится скрывать свою родословную. Особенно если собираешься получить разрешение на выезд за рубеж. Предки Соколова были обрусевшими немцами, я не ошибаюсь? Сокол — это русское название хищной птицы, известной нам, как falke. Ваш отец так увлекался Августом Фальком, потому что Фальк был его прямым предком.

— Полагаю, он перестал отличать себя от Фалька. Как и Фальк, он убил жену…

— Но пощадил сына…

— Как и Фальк, избежал наказания.

— Если это действительно был он.

У Шольца сперло в горле.

— О чем вы?

— Только слухи. Бытует версия, что на самом деле супругу Августа Фалька убило то, что случайно или намеренно призвал мадригал с охотничьим рожком в финале. Дикая охота, гончие Тиндала. На той кухне… — Голос старика завибрировал, будто от эротического возбуждения. — …ваш отец был один? Ему… никто не помогал?

— Довольно! — Шольц сгреб со стола покупки. — Я здесь не ради разговоров о Старых Богах.

— Разве? — невинно спросил Мессер. — Но Старые Боги очистили бы репутацию герра Соколова. Пускай лишь в ваших глазах.

— Вы что-то слышали о рожке? — Шольц проигнорировал замечание мерзкого старика.

— В моей лавке его нет, — уклончиво ответил Мессер.

— Но вы видели его? — напирал Шольц. — Держали в руках?

— Возможно…

— Любая сумма. У меня есть деньги.

— Охотно верю. Даже верю, что вы способны пытать меня ради информации. — Мессер ухмыльнулся. — Крысами, как досточтимый Съетти цыганскую девочку. — Тонкие губы, сложившись в кольцо, издали чмокающий звук.

— Не говорите ерунды! — Шольц опустил руку и разжал кулак. Ногти оставили на ладони розовые лунки.

Зазвенел колокольчик: объявил о новом посетителе.

— С вами свяжутся, — сказал Мессер. — Хорошего дня.

* * *

Когда вахмистр попросил рассказать о случившемся, Игорек Соколов поведал о страшных дядях. Они вылетели из угла под потолком. Да, да, из угла. У них были собачки. И лошади тоже. У них были вот такие ножи, и они разрезали маму на кусочки, и кушали ее, и кормили лошадок и собачек. Честное-пречестное, дядя милиционер. А папа, папа заслонил меня собой. Он дал мне трубу и попросил крепко ее сжимать. Я сжал, и плохие дяди ничего мне не сделали, а папа крикнул: «Прощай». «Он сейчас там, — сказал мальчик. — Какой вы глупый, а еще с погонами! Говорю вам: там!»

«Там…» — Шольц отвернулся от окна, от ночного неба и дивно сгруппированных звезд, похожих на пылающие глаза хищников, пробирающихся к добыче из первобытной тьмы; он задернул шторы, эту иллюзорную преграду между человеком и его извечным врагом — небом. Стены кельнской квартиры были увешаны предметами коллекции. Опаленные огнем страницы, исписанные выцветшими чернилами, — дневник Августа Фалька. Изданный ограниченным тиражом трактат его же авторства. Прижизненное нотное издание “Franciscus Assisiensis”. В приюте у Шольца несколько раз заводились вши, ему зачем-то мыли голову керосином и сразу обривали налысо.

Шольц почесал за ухом и взял в руки увесистый кругляш — пластинку с пьесой.

Полку над проигрывателем занимали тома, в которых предок Шольца упоминался, от пышно орнаментированной брошюры “Mandrialis” безносого Сольвезиуса до книг Соколова. Отдельный уголок гостиной посвящался Дикой охоте и содержал эстампы, изображающие озверелых воинов, несущихся по небу, миниатюры с левитирующими псами, рисунки из Англии, Исландии, Норвегии, Каталонии, Словении, Дании и, конечно, Германии. Предводительствовали потусторонними охотниками Один и Хульдра, Геката и капитан Дрейк, король Артур и Сатана. Фантазия художников — как и фантазия народа — не знала границ.

Шольц поставил пластинку на проигрыватель, опустил иглу и плеснул в бокал вина. Он работал