Еретики - Максим Ахмадович Кабир
Шольц положил перед собой песенник из города Альбрехта Дюрера и запустил проигрыватель. Пластинка зашуршала, ангельские голоса влились в комнату. Они переплетались, сперва робкие, как шаги по некрепкому припаю, постепенно набирающие силу и высоту.
«В “Дикой охоте”, — писал Соколов, пока жена играла с сыном, — Фальк использует приемы wortmalerei — звукоизобразительности, заставляя певцов подражать завыванию ветра, шелесту древнего леса и даже лаю гончих Тиндала. Нисходящие и восходящие мелодические ходы как бы следуют за охотниками…»
Мадригал будто проник под кожу. Голоса лишились пола, они обратились в музыку без музыки, в гимн стихии, зиме и бесконечной пляске подлунных тварей. Облачко пара вырвалось изо рта Шольца. Смысл стихов ускользал, но в сознании застревали слова «голод», «ночь», «безумие», «проходные углы».
«Обычной практикой для мадригализма являлась альтерация диатонических ступеней, традиционно обрамляющая тексты о Христе или Богородице, но Фальк, как бы бросая вызов церковникам, богохульно сочетает ноту диез и concetto вечного голода. Ему в высшей степени плевать на diletto dell’udito — усладу слуха. Вас не должна вводить в заблуждение мнимая красивость “Охоты”. Творение Фалька — не развлечение, а насилие».
Шольц порывисто вдохнул морозный воздух. Он смежил веки и увидел заснеженные просторы. Могучие сосны далеко внизу. Он парил, вознесенный до небес мадригалом… и обрушился в свое кресло, когда дребезжание звонка разрушило чудо и превратило языческие литания — русский язык позволял игру слов — в банальную полифонию, в допотопную запись всеми забытой песенки.
Шольц досадливо поморщился, вдавливая кнопку «стоп». В квартире похолодало, и он обхватил себя руками, ковыляя к прихожей. Припал к глазку, чертыхнулся и отпер дверь.
В подъезде гуляли сквозняки. Половина лампочек, час назад исправных, перегорела, длинный коридор населили тени. На пороге пританцовывал, покусывая свое запястье, тридцатилетний ребенок из соседней квартиры.
— Музыка, — сказал визитер, убирая обслюнявленную руку ото рта. — Петр будет слушать музыку.
— Нет, Петр, — терпеливо сказал Шольц. — Ты не будешь слушать музыку, ты пойдешь к себе.
— Погладить собаку. — Петр растопырил пальцы. Его тусклые глаза бессмысленно и несинхронизированно вращались. Порой он убегал от матери и бродил по подъезду, ломясь к соседям; безобидного Петра подкармливали сладостями и возвращали домой.
— У меня нет собак, — сказал Шольц, переводя взор в полумрак. Казалось, у кирпичной стены кто-то притаился: согбенная фигура, мучнистая, плохо пригнанная к костям личина. Шольц тряхнул головой, сместил взгляд на Петра и отпрянул. Сосед сжимал в кулаке кухонный нож.
— Петр нашел.
— Петру нельзя с этим баловаться.
— Это ваше?
— Нет… — Шольц начал прикрывать дверь. — Отдай маме, она тебя уже ищет.
— Собака.
— Пожалуйста, уходи.
За спиной Петра двигались дымчатые сгустки темноты. Шольц заперся и вытер пот. Неужели работает? Неужели то, к чему он шел столько лет, уже близко? Или разгоряченная фантазия обманывает органы чувств? Он вернулся в гостиную, надеясь, что ему больше не помешают. Залпом допил вино и запустил пластинку.
Ветер и лай вдалеке.
Тяжелое дыхание вязнущей в сугробах добычи, ее затравленный взгляд, поднятый к небесам.
«Охота будет хороша, коль затрубит рожок…»
Шольц опустил веки, поплыл… полетел над равниной. Мелодическая линия Фалька нисходила до си-бемоля контроктавы, пикировала к жертве и взлетала на квинту вверх — в небо.
«Ритмическими длительностями и полифонической имитацией композитор добивается то эффекта стремительного броска, то оцепенения. Линеарная логика насыщенных диссонансами хроматических аккордов и конкордов, неоднократная смена складов — все это призвано подавить слушателя, а не развлечь. Как стандартный мадригал детерминирован стихами, так “Дикая охота” детерминирована насилием, проникающим сквозь углы…»
«И каплет, каплет, каплет кровь, и каплет, каплет кровь…»
Шольц стиснул подлокотники кресла. По снегу, который он видел внутри своей головы, скользили тени. Химера, сотканная из теней, визуализированный голод зимнего мрака.
«Насилие над слушателем становится насилием физическим, а оно перерастает в онтологическое насилие над бытием, а значит, над Богом».
В северной ночи загудел рожок, и все кончилось, и вовсе это не северная зима была, а дурацкая запись ансамбля «Кляйн, Клаус, Водрачек и Кроужилов». Насквозь фальшивый звук убил волшебство. Остались примитивные стихи семнадцатого века и певцы, старательно следующие партитуре.
Подмывало разломать пластинку, но Шольц усмирил ярость, сунул кругляш в конверт и поставил на полку к дюжине идентичных пластинок чешского квартета.
Мессер не торговал чудесами. Их не существует, чудес.
«Сегодня напьюсь», — решил Шольц. Зазвонил телефон. Шольц вновь наполнил бокал и снял трубку:
— Алло.
— Герр Фальк?
Вино пролилось на штанину.
— Д-да.
— Старик сказал, вы кое-что потеряли. — Говорящий, мужчина, мог бы сыграть в радиоспектакле роль таинственного незнакомца, звонящего среди ночи с двусмысленными репликами. — Ваша вещь у нас.
— Диктуйте адрес. — Шольц потянулся за карандашом, но рука повисла в воздухе. — Это в Кельне?
— Да, — сказал незнакомец и повесил трубку.
Шольц минуту рассматривал эстампы с Дикой охотой. Затем вскочил, поспешно оделся и выбежал на улицу: подъездные тени скользнули по его коже, как гниющий шелк. Собиралась буря. Ветер гнул деревца и тряс строительные леса у ремонтируемого здания. Железо тоскливо скрипело, вздувался облепивший фасад целлофан, и что-то следило сквозь него за Шольцем: гаргульи или собаки, ползающие по карнизам.
Шольц домчал до конца улицы и остановился у неприметного двухэтажного коттеджа, мимо которого ходил каждый день. Сорняк рос возле крыльца. В маслянистом свете фонарей вычерчивались живые изгороди, похожие на безобразные клубки шерсти, из переулка лаяли псы, сообщая, что город не вымер и парочка собачников таки бродит в полумраке. Выровняв дыхание, Шольц постучал в дверь.
Ему отворил атлетически сложенный мужчина с длинными светлыми волосами и курчавой бородой. Ремнями к его груди крепился новорожденный ребенок.
«Меня разыграли, — подумал Шольц, — коллеги или…»
В жизни Шольца не было никого, кроме коллег.
— Это вы мне только что звонили?
— По какому поводу?
Иной голос. Шольц поник.
— Неважно, простите…
Блондин пожал плечами. Шольц сделал шаг и обернулся.
— Я — Шольц. То есть Фальк.
— Фальк! — Блондин хлопнул себя по лбу. — Мне говорили, что вы придете. — Он потеснился, и Шольц, сомневающийся, не сон ли это, переступил порог. Сумрачный коридор вел к лестнице с замысловатыми балясинами. Пахло дрожжами и молоком. Ножки младенца подергивались и словно росли из груди мужчины, как недоразвитые конечности вросшего близнеца. Следуя за блондином, не задавая лишних вопросов, Шольц прошел через дверной проем под лестницей и спустился в подвал. Голая лампочка покачивалась на проводе, волоча по
