Пробуждение - Роман Смирнов

— А ты хочешь, чтобы боялись?

— Нет. Хочу, чтобы уважали. Но страх — проще. Его легче вызвать.

Светлана задумалась, ковыряя мороженое ложкой.

— Мама говорила — страхом ничего хорошего не построишь. Только уважением и любовью.

Мама. Надежда Аллилуева. Застрелилась четыре года назад — не выдержала. Чего именно не выдержала? Сергей не знал. Может быть — именно этого. Страха вокруг, страха внутри.

— Твоя мама была умной женщиной, — сказал он тихо.

— Я знаю.

Они доели мороженое молча. Прозвенел звонок — конец антракта.

— Пойдём, — Светлана потянула его за руку. — Сейчас будет самое интересное!

Второй акт был трагичнее первого. Чёрный лебедь, обман, смерть. Музыка — надрывная, щемящая.

Сергей смотрел и думал о другом.

Эти танцовщицы, эти музыканты — что они знают о том, что происходит за стенами театра? О процессах, о расстрелах, о страхе? Знают, конечно. Все знают. Но продолжают танцевать, играть, жить.

Люди приспосабливаются. Это и страшно, и… обнадёживает? Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Красота существует, несмотря ни на что.

Он должен был это помнить. Среди бумаг, интриг, расстрельных списков — помнить, что есть и другое. Музыка, танец, детский смех. То, ради чего всё это.

Или — то, что оправдывает всё это?

Нет. Не оправдывает. Ничто не оправдывает. Но напоминает — зачем.

Финал. Принц и Одетта погибают, но их любовь побеждает зло. Занавес. Аплодисменты.

Светлана вскочила, захлопала в ладоши.

— Браво! Браво!

Сергей тоже встал, тоже аплодировал. Не по обязанности — искренне.

Артисты выходили на поклоны — раз, другой, третий. Цветы, овации, крики «браво». Зал не хотел отпускать.

Наконец — всё. Свет зажёгся, люди потянулись к выходу.

— Папа, это было волшебно! — Светлана повисла у него на руке. — Давай ещё придём? На «Спящую красавицу»? Или на «Щелкунчика»?

— Придём, — пообещал он.

И понял, что не врёт. Действительно придут. Нужно — ему, не только ей.

На выходе из ложи их ждала делегация — директор театра, несколько артистов. Бледные, взволнованные.

— Товарищ Сталин, какая честь! Позвольте представить…

Сергей остановился. Не хотел — но остановился. Нельзя обидеть людей.

Директор представлял артистов — балерину, танцовщика, дирижёра. Они кланялись, благодарили за внимание, говорили что-то о служении искусству.

Сергей слушал вполуха. Смотрел на лица — молодые, красивые, напуганные.

— Вы хорошо работаете, — сказал он, когда директор замолчал. — Спасибо. Настоящее искусство — это важно. Для страны, для людей.

Балерина — та, что танцевала Одетту — осмелилась заговорить:

— Товарищ Сталин, мы стараемся… для народа…

— Знаю. Вижу.

Он помолчал, потом добавил:

— У вас в труппе есть проблемы? Чего-то не хватает? Говорите прямо.

Артисты переглянулись. Директор замялся.

— Товарищ Сталин, мы благодарны за всё…

— Я спросил — чего не хватает.

Пауза. Потом дирижёр — пожилой, с седой бородкой — решился:

— Инструменты, товарищ Сталин. Скрипки, виолончели. Лучшие — довоенные, им по сорок-пятьдесят лет. Изнашиваются. А новые… хорошие инструменты делают за границей, валюта нужна.

— Ещё?

— Гастроли, — сказала балерина тихо. — Нас приглашают в Париж, в Лондон. Но… не отпускают. Боятся, что сбежим.

Смелая. Или отчаянная.

Сергей посмотрел на неё. Молодая, лет двадцать пять. Красивая — той особенной красотой, которая бывает у танцовщиц. И глаза — не опущенные, как у других. Смотрит прямо.

— Как вас зовут?

— Лепешинская, товарищ Сталин. Ольга Лепешинская.

— Вы сбежите, если поедете в Париж?

Она не отвела взгляда.

— Нет, товарищ Сталин. Я люблю свою страну. И своё дело.

Он поверил. Не знал почему — но поверил.

— Хорошо. Я поговорю с кем нужно. Насчёт инструментов и гастролей.

Директор просиял:

— Спасибо, товарищ Сталин! Огромное спасибо!

— Не благодарите. Работайте. Это лучшая благодарность.

Он взял Светлану за руку и пошёл к выходу. За спиной — шёпот, вздохи облегчения.

Маленькое дело. Инструменты, гастроли. Ерунда на фоне всего остального. Но для этих людей — целый мир.

Иногда нужно помнить о маленьких делах. Иначе — утонешь в больших.

В машине по дороге домой Светлана уснула — привалилась к его плечу, посапывала тихо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном — ночная Москва. Фонари, редкие прохожие, тёмные окна домов. Мирный город. Почти.

Он думал о вечере. О театре, о музыке, о лицах артистов. О страхе в глазах буфетчицы и смелости в глазах балерины.

Страна была разной. Не только процессы и расстрелы. Ещё — вот это. Красота, талант, надежда. Люди, которые танцуют и поют, несмотря ни на что.

Он должен был это защитить. Не только армию и заводы — это тоже. Культуру, искусство, нормальную жизнь. То, ради чего стоит жить.

Глава 17

Физкультурники

Ноябрьское небо висело низко — серое, тяжёлое, обещающее снег. Но на Красной площади было солнечно от тысяч белых рубашек.

Парад физкультурников. Традиция, заведённая несколько лет назад. Молодёжь со всей страны — гимнасты, легкоатлеты, пловцы, борцы — маршировала перед трибуной Мавзолея, демонстрируя силу и здоровье советского народа.

Сергей стоял на привычном месте, рядом — Молотов, Ворошилов, Каганович. Внизу, на площади — колонны. Тысячи молодых людей, одетых одинаково, двигающихся синхронно.

В первый раз, на Первомае, это зрелище его пугало. Он не знал, что делать, как себя вести. Теперь — привык. Научился стоять правильно, махать рукой в нужный момент, кивать с подобающей важностью.

Но сегодня он смотрел иначе.

Не на колонны — на лица. Молодые, разгорячённые, счастливые. Парни и девушки, которым по восемнадцать-двадцать. Через пять лет многие из них пойдут на фронт.

Кто вернётся? Кто погибнет в первых боях, в котлах сорок первого, в окопах Сталинграда? Кто дойдёт до Берлина, а кто останется лежать в безымянной могиле?

Он не знал. Не мог знать. Но мог — хотя бы попытаться — дать им шанс выжить. Лучшая подготовка, лучшее оружие, лучшие командиры.

— Хороши, — сказал Ворошилов рядом. — Какая молодёжь растёт!

— Хороши, — согласился Сергей. — Но для войны этого мало.

Ворошилов покосился на него:

— В каком смысле?

— Маршировать умеют. А стрелять? Окапываться? Ориентироваться на местности?

— Это армия учит, Коба. Когда призовут — научим.

— За два года научим тому, чему могли учить десять лет?

Ворошилов дёрнул усом, но промолчал. Разговор был не для трибуны.

Колонны шли и шли