Пробуждение - Роман Смирнов

— Красивая. Как назовёшь?

— Ещё не знаю. Может, Снегурочка? Или Маша?

— Назови Машей. Хорошее имя.

Светлана прижала куклу к груди.

— Папа, а ты загадаешь желание? Когда куранты будут бить?

— Загадаю.

— Какое?

Он подумал.

— Чтобы мы были вместе. Ты, я, вся страна. Чтобы мирное небо было.

— Это хорошее желание, — Светлана кивнула серьёзно. — Я тоже такое загадаю.

Без десяти двенадцать. Зал затихал, все смотрели на часы. Кремлёвские куранты — главные часы страны.

Сергей стоял у окна, Светлана рядом. За стеклом — ночная Москва, снег, огни. Красиво. Мирно.

Первый удар курантов.

— С Новым годом! — закричал кто-то.

— С Новым годом! — подхватили остальные.

Звон бокалов, объятия, поцелуи. Праздник.

Сергей обнял дочь — легко, осторожно.

— С Новым годом, Светлана.

— С Новым годом, папа.

Тысяча девятьсот тридцать седьмой. Год, который войдёт в историю. Год террора, страха, смерти.

Или — год перемен?

Это зависело от него.

После полуночи праздник продолжался. Танцы, песни, пьяные разговоры. Сергей ходил по залу, говорил с людьми, принимал поздравления.

Молотов поймал его в углу.

— Коба, что с Серго? Он как в воду опущенный.

— Проблемы. Я разберусь.

— Какие проблемы?

Сергей помедлил. Молотову можно доверять? Пожалуй — да. Больше, чем другим.

— Ежов арестовал его брата. Без моей санкции.

Молотов присвистнул:

— Это серьёзно.

— Очень. И это — не случайность. Ежов проверяет границы. Смотрит, как далеко может зайти.

— Что будешь делать?

— Остановлю. Пока не поздно.

Молотов кивнул.

— Я с тобой, Коба. Что нужно — скажи.

— Пока ничего. Просто… будь рядом. Следи за Ежовым. Если заметишь что-то странное — сообщи.

— Понял.

Они разошлись. Праздник гремел, люди веселились. Новый год — время надежд.

Но Сергей знал: надежды придётся защищать. Каждый день, каждый час.

Завтра — первый день нового года. Первый день борьбы.

Он готов.

Домой вернулись под утро. Светлана уснула в машине — как тогда, после театра. Сергей отнёс её в кровать, укрыл одеялом.

Потом — в кабинет. Сон не шёл, слишком много мыслей.

Он сел за стол, достал чистый лист. Начал писать.

Задачи на 1937 год…

Главное:

Не дать системе сожрать тех, кто нужен для победы. Спасти кого можно. Подготовить страну к войне.

Времени мало. Четыре с половиной года до июня 1941.

Справлюсь? Не знаю. Но попытаюсь.

Он спрятал лист в ящик, запер на ключ.

За окном светало. Первое января тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Новый год. Новые задачи. Новая борьба.

Сергей встал, подошёл к окну. Москва просыпалась — медленно, лениво. Праздничное утро.

Где-то там, в этом городе, в этой стране — миллионы людей. Они спят, просыпаются, живут. Не знают, что ждёт впереди. Не знают, как близко война и смерть.

Но он — знает. И должен их защитить.

Как? Он не был уверен. Но будет искать способ. Каждый день. Каждый час.

Потому что выбора нет.

Сергей отвернулся от окна и сел за работу.

Новый год начался.

Глава 19

Разбор полетов

Первые дни нового года Сергей потратил на брата Серго.

Второго января он вызвал Ежова. Разговор был коротким и жёстким.

— Папулия Орджоникидзе. Почему арестован без моей санкции?

Ежов побледнел, но держался:

— Товарищ Сталин, поступили серьёзные сигналы. Связь с троцкистами, антисоветские разговоры. Я действовал по обстановке.

— По обстановке, — повторил Сергей. — Напомни мне, Николай Иванович: какой был мой приказ насчёт арестов?

Молчание.

— Я спрашиваю: какой был приказ?

— Согласовывать с вами, товарищ Сталин.

— И ты согласовал?

— Нет, но…

— Никаких «но». Ты нарушил прямой приказ. Второй раз за три месяца.

Ежов стоял бледный, руки чуть дрожали. Но в глазах — не только страх. Что-то ещё. Упрямство? Обида?

— Товарищ Сталин, Папулия Орджоникидзе — враг. Я могу доказать.

— Докажи. Принеси материалы. Все, что есть. Сегодня.

Материалы оказались жидкими. Показания двух арестованных — выбитые, это было очевидно. Донос анонимный. «Антисоветские разговоры» — пересказ третьих лиц, без конкретики.

Сергей читал и чувствовал, как закипает злость. Не на Папулию — на систему. На Ежова, который хватает людей по доносам. На следователей, которые выбивают любые показания. На машину, которая перемалывает судьбы.

— Это не доказательства, — сказал он, откладывая папку. — Это мусор.

— Товарищ Сталин, при дальнейшем следствии…

— При дальнейшем следствии вы выбьете из него признание в убийстве Кирова и шпионаже в пользу Марса. Я знаю, как это работает.

Ежов молчал.

— Освободить, — сказал Сергей. — Сегодня. Дело прекратить. И, Николай Иванович…

— Да, товарищ Сталин?

— Ещё один такой случай — и разговор будет другой. Совсем другой. Ты понял?

— Понял, товарищ Сталин.

Ежов ушёл. Сергей сидел, глядя на закрытую дверь.

Временная победа. Ежов отступил — но не сдался. Он будет ждать момента, искать слабину. И если найдёт…

Нельзя давать ему шанс.

Третьего января Папулия Орджоникидзе вышел на свободу.

Серго позвонил вечером — голос дрожал:

— Коба… спасибо. Я не знаю, как…

— Не благодари. Просто работай. И держи брата подальше от Москвы. Пусть уедет куда-нибудь на время. В Грузию, на Кавказ. От греха.

— Понял. Сделаю.

— И, Серго…

— Да?

— Ты мне нужен. Живой и работающий. Помни это.

Пауза.

— Помню, Коба. Спасибо.

Он повесил трубку. Сергей надеялся — этого хватит. Что Серго не сломается, не опустит руки. Что восемнадцатое февраля не повторится.

Но уверенности не было.

Совещание по итогам Испании назначили на десятое января.

Зал заседаний в Наркомате обороны заполнился к десяти утра. Ворошилов, Тухачевский, Уборевич, Якир — командующие округами, начальники управлений. Алкснис от авиации, Халепский от танкистов. И — Серго Орджоникидзе, нарком тяжёлой промышленности.

Серго выглядел лучше, чем неделю назад. Бледный, осунувшийся — но живой. Глаза не потухшие, руки не дрожат.