Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

— Да сэр. — Фукс кивнул.

Он был готов к дыханию эпохи. Свой пистолет он тщательно чистил каждый вечер.

— Вот Рафаэль, — профессор указал тростью. — Гармония. Прозрачность. Свет.

Фукс кивнул ещё раз. Свет он понимал. С прозрачностью было чуть сложнее. С гармонием наоборот, чрезвычайно прекрасно.

— А вот Караваджо. Контраст. Драма. Тьма.

— Похоже на Норвежское море под Рождество, так же темно, словно в заднице акулы, — осторожно заметил Фукс, проявив художественный вкус.

Профессор посмотрел на него с лёгкой болью.

— В некотором смысле, лейтенант. В некотором смысле.

Они остановились перед Леонардо.

— Леонардо — это не линия. Это воздух между линиями. Он не рисует предмет. Он создаёт ощущение, что предмет только что возник и вот-вот исчезнет.

Фукс внимательно смотрел на «Мадонну в скалах».

— У нас есть своя Мона Лиза? — внезапно спросил он.

Профессор вздрогнул и испуганно спросил:

— Простите? Что значит своя.

— Ну своя. Наша. Английская. На всякий случай.

— Она во Франции, — нервно ответил профессор. — В Лувре. Вы её вообще видели?

Профессор медленно повернулся к нему.

— Конечно, сэр. Женщина, 25–30 лет, волосы темные, длиные. Телосложение среднее, пропорциональное, размер груди первый. Устойчивая полуулыбка неопределённого характера, склонная к скрытности. Поведение — статичное. Мне выдали фото, сэр.

И с этим Фукс извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложенную рождественскую открытку. Маленькую. С блёстками по краям. На ней улыбалась «La Joconde», слегка перекошенная массовой бюджетной печатью.

— Это… открытка из лавки на Пикадилли.

— Конечно, сэр. Дюжина за шиллинг.

Профессор снял очки и медленно их протёр.

— Я надеюсь, — тихо сказал он, — что вы сумеете разобраться.

— Не сомневайтесь, сэр. Вот например.

Фукс сделал несколько шагов и остановился перед картиной с гордым парусником, летящим по пенистому морю в луче света. Он склонил голову набок и некоторое время молча изучал небо, море и состояние корабля.

— Передайте художнику, — произнёс он наконец с холодной вежливостью, — что при таком северо-западном ветре в четыре балла судно не может идти в бакштаг с полными парусами.

Профессор медленно потерял речь, сглотнул и с трудом нашёл её снова.

— Простите?

— Ему при первом же порыве стаксель вырвет к чёртовой матери, грот ляжет, а команда окажется в воде, — продолжил Фукс спокойно. — Это не живопись, сэр. Это явное нарушение морской дисциплины.

Профессор задохнулся.

— Это Клод Лоррен!

— Прости сэр, не знаком.

— Клод Лоррен! Один из величайших французских мастеров XVII века! Он создал канон морского пейзажа!

Фукс ещё раз осмотрел картину.

— Тогда всё ясно. Француз! Это многое объясняет. Явно служил во флоте противника.

Конец мая 1940 года. Управление внешней политики НСДАП , центр Берлина.

Розенбергу представили его «швейцарских делегатов» в один из тех серых берлинских вечеров, когда воздух в кабинете был плотнее идеологии.

Первым вошёл доктор Герхард фон Шпангель. Узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Диссертация о «германском духе в тосканской школе» лежала в основе его уверенности в себе. Он говорил о Леонардо так, будто тот просто не успел вовремя осознать собственную арийскую сущность.

Следом стоял обер-лейтенант Отто Кноблох — инженер, прошедший Голландию, с практическим взглядом на мир. Для него картины были предметами, которые либо стоят, либо их перевозят. Третьего состояния не существовало.

— Господа, — произнёс Розенберг, сложив пальцы домиком. — Французское культурное наследие требует внимания. Особого внимания.

Шпангель слегка поклонился.

— Мой рейхсляйтер, речь идёт не просто о повышенном внимании к сохранности объекта. Мы имеем дело с визуальным воплощением ренессансной метафизики северной духовной дисциплины, инкорпорированной в латинский пластический язык.

В кабинете стало тихо.

Кноблох моргнул.

Розенберг сглотнул.

— Разумеется, — сказал он осторожно. — Именно это я и имел в виду.

Шпангель продолжил:

— В «Джоконде» заложен принцип арийского психологического самообладания, замаскированный под латинскую мягкость. Это тонкий синтез косвенного влияния стандартизованной внешности на субъектность внутреннего мира сущности.

Розенберг кивнул, хотя его взгляд слегка остекленел.

— Синтез… вот-вот. Безусловно.

Он помолчал, затем внезапно спросил:

— Доктор фон Шпангель… а вы не еврей?

Шпангель вздрогнул.

— Что вы, нет, херр рейхсляйтер. Моя мать из Страсбурга. Отец — из Восточной Пруссии.

— А… — Розенберг прищурился. — И в роду не было?

— Нет, мой рейхсляйтер.

— Откуда же тогда вы это знаете?

Фон Шпангель на секунду растерялся.

— Я… изучал итальянский Ренессанс пятнадцать лет.

Розенберг облегчённо выдохнул.

— Ренессанс! Натюрлих! Действуйте. Я всегда так говорил.

Он повернулся к Кноблоху.

— А вы?

— Я обеспечу, если потребуется, — коротко ответил обер-лейтенант.

— Культурно?

— По обстоятельствам.

Розенберг кивнул.

— Европа должна быть спасена.

— Разумеется, — ответил Шпангель.

— Безусловно, — добавил Кноблох.

И оба покинули кабинет, каждый уверенный, что именно он понимает происходящее лучше остальных.

Розенберг остался один, посмотрел на карту Франции и пробормотал:

— С кем приходится работать! Визуальное воплощение… дисциплины.

25 мая 1940 года. «Мулен-Руж», площадь Пигаль, Париж.

Дальше всё пошло по классической траектории падения цивилизаций — плавно, с достоинством и без тормозов. Они покатились по наклонной красиво и глупо.

Красная мельница крутилась так, будто никакие немецкие танки не имели к ней отношения. Площадь жила своей нервной, нарядной жизнью. Фонари горели ярче обычного, словно старались перекричать новости. Витрины сверкали, каблуки стучали по мостовой, таксисты ругались с достоинством.

Из Мулен-Руж на площадь Пигаль их вынесло в бар у бульвара Клиши, где официант смотрел на посетителей с выражением врача приёмного покоя. Оттуда — в подвальный джаз-клуб. Музыканты играли, будто лично защищали Париж. Рояль дрожал, саксофон стонал, штукатурка летела вниз, а музыка шла вперёд, не оглядываясь.

Потом было кабаре попроще. Там девушки не намекали. Они там напряжённо работали.

Анри пил за Францию — широко и искренне, будто именно от его бокала зависела оборона страны.

Кокс пил за любовь со страшной силой. За страшную силу пришлось выпить отдельно и несколько раз.

Потом они выпили за авиацию. За всех истребителей и бомбардировщиков по очереди и отдельно.

Потом — за то, чтобы у бошей крылья поотваливались.

Потом — …

Где-то между третьей и тридцать третьей стратегической рюмкой Кокс уже с заметным акцентом рассказывал кому-то за столом:

— Я надеялся увидеть её сегодня. Высокая. Светлая.

— Просто американка, — сказала танцовщица, не переставая подтягивать стащенные Коксом чулки.

Это прозвучало коротко, безжалостно и окончательно. Как штамп в паспорте.

После полуночи