Пробуждение - Роман Смирнов

Серго кивнул.

— Спасибо, Коба. За всё.

— Не благодари. Мы ещё не выиграли.

— Но и не проиграли.

— Да. Пока — не проиграли.

Третий день Пленума — голосование по резолюции.

Сергей читал текст, утверждённый комиссией. Компромисс, как и ожидалось. Жёсткие формулировки о борьбе с врагами — и оговорки о «недопустимости перегибов». Санкции ЦК на аресты руководителей — прописаны. Контроль Политбюро над расстрельными делами — тоже.

Не идеально. Но лучше, чем могло быть.

— Кто за принятие резолюции?

Лес рук.

— Кто против?

Ни одной руки.

— Воздержавшиеся?

Тишина.

— Принято единогласно.

Аплодисменты. Формальные, усталые. Три дня заседаний измотали всех.

Сергей смотрел в зал. Триста человек — партийная элита страны. Сколько из них доживёт до следующего Пленума? Сколько — до конца года?

Он не знал. Но знал одно: сделал что мог. Сегодня — что мог.

Завтра — новый день. Новая борьба.

После закрытия Пленума — короткий разговор с Молотовым.

— Ты понимаешь, что сделал? — спросил Молотов.

— Что именно?

— Бросил вызов Ежову. Публично. При всём ЦК.

— Не бросил вызов. Установил правила.

— Он не увидит разницы.

— Его проблемы.

Молотов покачал головой:

— Коба, ты играешь с огнём. Ежов — не просто нарком. За ним — аппарат, агентура, страх. Он может…

— Что он может? — перебил Сергей. — Арестовать меня?

Молотов замолчал.

— Вот именно. Не может. Пока я — Сталин, он делает то, что я говорю. А я говорю: санкции ЦК, контроль Политбюро.

— И ты думаешь, он послушает?

— Думаю, у него нет выбора.

Молотов вздохнул:

— Надеюсь, ты прав.

— Я тоже надеюсь.

Ночью, на даче, Сергей подводил итоги.

Пленум прошёл. Резолюция принята. Ежов получил меньше, чем хотел. Серго — жив, работает, борется.

Это была победа. Не окончательная, хрупкая — но победа.

Он достал тетрадь, записал:

'Пленум ЦК. Февраль 1937.

Результаты: — Санкции ЦК на аресты руководителей — принято. — Контроль Политбюро над расстрелами — принято. — Ежов ограничен, но не остановлен.

Союзники: — Молотов — поддержал. — Серго — выступил, держится. — Жданов — неожиданный союзник.

Риски: — Ежов затаился. Будет искать обходные пути. — Каганович — не определился. Может качнуться в любую сторону. — Общий страх в ЦК — люди боятся высовываться.

Следующие шаги: — Следить за исполнением резолюции. — Лично контролировать расстрельные списки. — Готовить почву для замены Ежова (Берия?). — Защищать военных — следующий удар будет по ним'.

Он закрыл тетрадь.

За окном — ночь, тишина, снег. Москва спала. Страна спала.

А он — не мог.

Слишком много мыслей. Слишком много тревог. Слишком много ответственности.

Серго жив — это главное. Пленум прошёл — это важно. Ежов ограничен — это необходимо.

Но впереди — ещё десять месяцев тридцать седьмого года. Десять месяцев борьбы, страха, смертей.

Сможет ли он выстоять? Сможет ли — изменить?

Он не знал.

Но собирался попытаться.

Двадцать пятого февраля — первый тест новой системы.

Ежов принёс список на арест — двенадцать человек из Наркомата путей сообщения. Директора депо, начальники станций, инженеры.

— Материалы по каждому, — потребовал Сергей.

Ежов положил папки на стол. Сергей листал, читал, задавал вопросы.

Семь дел — очевидная фабрикация. Доносы, оговоры, выбитые показания.

Пять — что-то похожее на реальные нарушения. Халатность, разгильдяйство, может быть — саботаж.

— Эти семь — отложить, — сказал Сергей. — Доказательств нет.

— Товарищ Сталин, они признались…

— Под давлением. Мы это обсуждали.

Ежов стиснул зубы, но кивнул:

— Слушаюсь.

— Эти пять — продолжить следствие. Нормальное следствие, без физического воздействия. Через месяц — доложишь.

Ежов забрал папки и вышел. Спина — прямая, шаг — чеканный. Но Сергей видел: нарком в ярости.

Семь человек. Семь жизней — пока.

Двадцать восьмого февраля — звонок от Серго.

— Коба, ты слышал? Ежов отпустил моих людей!

— Каких?

— Тех, кого арестовали на прошлой неделе. Троих — прямо из камеры. Говорят — «за недоказанностью».

— Хорошо.

— Это ты?

— Это — Пленум. Резолюция работает.

Пауза.

— Спасибо, Коба.

— Не благодари. Работай.

— Работаю. Теперь — работаю.

Серго повесил трубку. Сергей потёр лицо ладонями. Щетина колола пальцы — опять забыл побриться.

Работает. Резолюция работает. Ежов вынужден подчиняться.

Надолго ли?

Глава 24

После бури

Март пришёл неожиданной оттепелью. Снег таял, с крыш капало, на улицах Москвы стояли лужи. Город просыпался от зимней спячки — и Сергей чувствовал то же самое.

Пленум прошёл. Серго жив. Ежов ограничен. Он позволил себе выдохнуть.

Но выдох получился коротким.

Первого марта Поскрёбышев принёс утреннюю почту — и среди сводок, докладных, шифровок лежал тонкий конверт с грифом НКВД. Список на арест. Двадцать три фамилии.

Сергей читал, хмурясь. Директора заводов, начальники главков, инженеры. Всё — из наркоматов, подчинённых Серго. Тяжёлая промышленность, оборонка, машиностроение.

Ежов не успокоился. Он просто сменил тактику.

Раньше — хватал без разбора, надеясь на количество. Теперь — бил точечно, по самым важным. По тем, без кого производство встанет.

Сергей взял телефон:

— Ежова ко мне. Через час.

Нарком явился вовремя — минута в минуту. Сел напротив, положил папку на колени. Лицо — непроницаемое, но в глазах — знакомый огонь.

— Товарищ Сталин, вызывали.

— Вызывал. Объясни мне этот список.

Сергей бросил бумагу на стол. Ежов взял, пробежал глазами — хотя наверняка знал каждую фамилию наизусть.

— Это результаты следствия по делу «Промпартии-2», товарищ Сталин. Вредительская организация в тяжёлой промышленности. Связи с Германией, саботаж производства, подготовка диверсий.

— Доказательства?

— Показания арестованных. Очные ставки. Документы.

— Какие документы?

Ежов открыл папку, достал несколько листов.

— Вот, товарищ Сталин. Переписка с немецкими фирмами. Технические чертежи, отправленные за границу. Финансовые переводы.

Сергей взял бумаги, начал читать. Переписка была обычной